1 Стратегии счастливых пар

С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 944-4080

Стратегии счастливых парСкачать


Автор: Бадрак В.

Но между отцом Сахарова, представителем раздавленного Сталиным поколения, и самим Андреем, чье становление как зрелого элемента социума совпало с оттепелью, существовала огромная разница. Если в первом случае речь шла о действиях инстинкта физического самосохранения, обеспечения выживания, то во втором – о возможности логично и аргументированно выразить протест. Если отец представлял собой глину для лепки, то сын – уже завершенное и обожженное изделие. Но и тут набор средств отвечал облику интеллигентного, тонкого продукта цивилизации: объясняющие письма первым лицам, создание комитетов и движений, наконец, упорные голодовки – все соответствовало перенесенному во времени тихому озлоблению Сахарова– старшего. Хотя в первичной форме выражения личностного отношения к окружающему миру существовал психологический знак равенства между Андреем Сахаровым и его родителем, вместе с тем из детства будущий «отец водородной бомбы» вынес еще и неутоленную боль за невысказанность и смертельный страх родителя. Эта боль подстегивала его к разрядке, вынуждая взять на себя все то, что не смог, не сумел взвалить на плечи отец. Подвергая себя уже и физической опасности в зрелом возрасте, Сахаров младший в глубинах своей души испытывал едва осознанную радость искупления отцовского греха молчания и доказательства собственной психической и социальной полноценности, даже мощи. Ибо, пусть даже и не совсем открыто выступая против строя, он одновременно выступал за торжество усвоенных в детстве принципов и идеалов, за продолжение жизни без губительных для сознания внутренних противоречий, уловок и сделок с совестью, которые становились немыслимыми после полного осознания картины трепещущего на краю пропасти мира.

Но для того, чтобы полностью уяснить, какую странную ошибку с роковыми последствиями для человечества может совершить заигравшийся с властью и всемирным влиянием недалекий и амбициозный правитель типа Хрущева, физику потребовалось пройти нелегкий путь познания. К тому времени, когда зарвавшийся Никита Сергеевич вызывающе стучал советской туфлей по полированной трибуне ООН, Андрей Сахаров уже был знаком не только с разрушительным действием распадающихся атомов, но и с предостережениями Швейцера и Полинга относительно радиоактивного заражения. Если испытание водородной бомбы началось еще при Сталине (или, правильнее, при Берии), то уже через каких то четыре пять лет Сахаров с ужасом осознал, к какой губительной катастрофе движется все человечество с его подслеповатыми поводырями. По большому счету, в нем, пусть и не совсем отчетливо, заговорил все тот же неумолимый инстинкт самосохранения, и его выступления начали свой отсчет по той же причине, которая предопределяла молчание предшествующего поколения.

Несколько по иному формировалась личность спутницы Сахарова Елены Боннэр. Детские годы породили в ней абсолютное недоверие к режиму, воинственность и нескрываемое ожесточение как единственно возможную реакцию существа, отчаянно борющегося за жизнь с силами зла. Ее жизненная цепкость проистекала из отказа признавать безысходность; непримиримость и ненависть казались лучшими заменителями пессимизма и безропотного ожидания смерти, которое можно сравнить разве что с ожиданием животного, чующего запах бойни, и в котором сплелись тревожность, неумолимость, безысходность и скорбь. «Дочь ответственного работника Коминтерна», расстрелянного в 1938 году, она с ранних лет испытала ощущение принадлежности к семье «врага народа»; ее мать Руфь Боннэр после ареста мужа отбывала восьмилетний лагерный срок «как член семьи изменника Родины». И хотя отец в действительности являлся «отчимом, заменившим отца», на сознание пятнадцатилетней девочки обрушилась не только слишком ранняя самостоятельность, но и необходимость идеологического выбора: как именно жить с этим – принять или отвергнуть! И стойкая девушка в конце концов отвергла, о чем свидетельствует вторая половина ее жизни. Хотя, кажется, не без сомнений в середине пути, потому что прошла и через членство в КПСС, и через знаки отличия. Ее позиция формировалась со зрелостью, личность на много лет опередила выведение теоремы противодействия всему тому, что с детства вызывало неприязнь.

Неоспоримым преимуществом Елены ко времени расправы над родными оказалась «сформированность», готовность жить и действовать, несмотря на отягощающие ярлыки. Ее девичья чувствительность выплескивалась лишь в небывалой любви к поэзии, которая поддерживала в ней два параллельно развивающихся ощущения: тоски и мятежное™. До собственных излияний души она дойдет через годы, наполненные страданиями, непрерывной борьбой за право мыслить и выражать свои ощущения вслух, за право быть полноценным человеком, за право вообще быть. Но юность активна и способна отыскать выход к свету жизни, презрев тьму небытия. Кроме того, как старший ребенок в семье Елена должна была позаботиться и о младшем брате; после ареста родителей ждать помощи можно было лишь от престарелой бабушки. Не исключено, что глубоко внутри она испытывала противоречивую жажду стихийного показного бесстрашия, как бы в ответ за вечный ожог – приписанную ужасным режимом вину родителей. Но это была внешняя форма выражения иной, абсолютно отвечающей времени роли, немого ответа защиты, утверждения в социуме, потому что она была твердо убеждена: на самом деле никакой вины родителей не существовало. Кроме того, ей пришлось пережить еще одно откровенное зверство: ее дядя, который после переезда Елены с младшим братом в Ленинград рискнул приютить их, поплатился за это жизнью – ведь он посмел «взять к себе детей изменника Родины». Она и сама вскоре столкнулась с невероятным давлением уничижительных ярлыков; чтобы выжить в кипящем котле советской действительности, надо было зубами вгрызаться в землю. Когда мать оказалась в лагере для «жен изменников Родины», девушку чуть не исключили из комсомола. Привычным для нее на долгие годы стало подвешенное состояние, под действием которого вырастают либо выдающиеся борцы, либо сломленные неотвратимостью и подавленные личности.

Потому то ожесточенная непримиримость военных действий была ей удивительно близка как форма борьбы; война словно отточила ее зубы, как и твердое намерение бороться. Ее решения соответствовали ее мужскому, очень стойкому характеру: в первые месяцы шока начавшейся войны она окончила курсы медсестер и добровольцем ушла на фронт. Злость и сосредоточенность одичавшей кошки лишь выросли в ней до неимоверных размеров, и, возможно, Елена сама этому удивлялась, получив к окончанию войны лейтенантские погоны (офицера медицинской службы) и совершенно неженскую должность – заместителя начальника медицинской части отдельного саперного батальона. Кажется, почти полной потерей зрения в правом глазу и прогрессирующей слепотой левого глаза, как и орденом Отечественной войны II степени, она заставила даже ненавистный режим прикусить язык. Отчаяние и безграничное стремление к максимализму двигали ею всегда, и косвенным подтверждением этого в военное время стали и ранения, и контузия, и инвалидность второй группы. Презирая режим, поглотивший ее родителей, Елена Боннэр, тем не менее, стремилась к положению, когда никто не будет иметь права упрекнуть ее. А может быть, уже в те грозовые, наполненные запахом пороха, спекшейся крови и формалина годы она уже думала о том моменте, когда бросит в лицо этим серым личностям, изображавшим пламенных борцов, всю правду. Почти не вызывает сомнений, что бесстрашие воина, так отчетливо проявившееся в этой женщине в годы войны, выросло из дерева ненависти к мрачной государственной машине уничтожения неугодных, механизмы которой до последней шестеренки она изучила еще до того, как стала взрослой. Ее неслыханная для женщины жесткость выкристаллизовалась во время печально драматических очередей в Бутырскую, Лефортовскую, Лубянскую тюрьмы, куда она еще ребенком, к сожалению поразительно рано повзрослевшим, с заострившимися чертами лица и вечной печатью изгнанника, возила передачи родителям. Никакие ярлыки не заставили бы ее отвернуться от родителей, поверить в то, что ее мать – преступница. Елена задыхалась от ненависти и тупой боли из за бессилия, она затаилась и как будто покорно приняла полезную для социума роль, но именно в те скорбные часы стала настоящим бойцом…

 

Взаимное влияние и семейный контекст борьбы

 

Андрей Сахаров без колебаний выбрал родительскую брачную модель. Простую, естественную во всем, без вычурности. Такая модель отвечала времени и месту, не терпевшим излишней выразительности и уж тем более выразительности любви. Семья была важна, но естественна, и отношение к ней было как к чему то необходимому для жизни, но обыденному и заурядному, как к месту обитания. Во многом эта модель стала следствием родовой и социальной традиции, переданного отцом отношения к семье, с одной стороны, и восприятия, сформированного в социуме, – с другой. В год смерти Андрей Сахаров написал небольшие воспоминания об отце, в которых изобразил его крайне занятым человеком. Отметил, как, взрослея в коммуналке двадцатых тридцатых годов, запомнил отца всегда работающим за письменным столом, вблизи полок и шкафов с книгами. Но ключевая, усвоенная им отцовская фраза все таки касалась семьи, самых родных людей: «Никогда не считай потерянным зря день, когда ты сделал что либо для семьи, для близких». Ею он руководствовался всегда, его отношение к близким женщинам в любых условиях оставалось проникновенно нежным и ровным.

Со своей первой женой, покладистой и спокойной Клавдией Вихиревой, Андрей Сахаров познакомился в лаборатории оборонного предприятия в Ульяновске, куда после окончания с отличием физического факультета МГУ был направлен на работу инженером. Молодые люди были неказисты, непритязательны и, пожалуй, слишком серьезны для романтической лирики. Да и время к этому не располагало: лидерам требовалось, чтобы людские кости и кровь, обнажившиеся при заливке фундамента социализма, побыстрее скрылись под этажами реальных достижений. Бесконечно целеустремленный Сахаров отменно уловил тенденцию, он был как то нечеловечески сосредоточен; подстегивали затихающий грохот уходящей войны и повсеместная разруха, желание по мужски компенсировать интеллектом свое физическое несовершенство, неучастие в боевых действиях. Если поначалу главным стимулом саморазвития и проявления в науке было создание защитной оболочки, то после появления первых результатов его уже захватил азарт достижений, снедала жажда доказать свою значимость, причем все это развивалось на фоне флегматичности и склонности к продолжительным размышлениям. Показательно, что уже через три года молодой специалист приступил к написанию диссертации, а после ее защиты оказался включенным в очень немногочисленную группу ученых по разработке термоядерного оружия. Но этот молодой первопроходец, мечтавший стать жрецом большой науки, испытывал и иные, сугубо земные влечения. Потому то он и обратил внимание на необразованную, застенчивую и ласковую, как его собственная мать, девушку. Не менее показательно, что в любви он ей признался письменно (привык так излагать мысли), сразу предложив создать семью.

Первая жена Сахарова в своей земной простоте и слепом следовании неумолимому циклу жизненных обстоятельств была удобной и уютной для организации брачного союза. И в этой же заурядности заключалась ее привлекательность, потому что на самом деле такая женщина и была необходима ему, витающему в облаках и опускающемуся до уровня земного лишь тогда, когда жена ненавязчиво потянет за веревочку. С нею можно было весело вскапывать картошку, дружно растить детей, она абсолютно не мешала размышлениям о глобальном. Напротив, заботливо ограждала его, непрактичного и неприспособленного к обитанию в непонятном мире с его скоротечными и меняющимися эмблемами. Прожив с женой вместе более четверти века, он бесконечно привязался к ее неподражаемым добродетелям, прирос к семейному очагу, по отношению к которому по традиции отца и деда испытывал глубочайшее чувство ответственности. Но даже трое детей – результат этого библейского брака – вскоре подтвердили реальное отсутствие духовной связи; все погибло, обрушилось со смертью жены. Ничего не было передано детям, унаследовавшим материнское земное и отдалившимся от чудаковатого отца с его вечным сосредоточенным взглядом ввысь, поверх людей.

Духовного в этом браке не просматривалось; он держался на внутренней ответственности и советском идеологическом долге обоих партнеров, безмерном уважении и бесцветном совместном быте. Трудно сказать, была ли в нем страсть, ибо страстью он, кажется, вообще не был озабочен, а ей как женщине не пристало выказывать свою чувственность слишком откровенно. Такой нескладный век был, социалистический. Тем не менее, Андрей любил Клавдию с ее неиссякаемым человеческим теплом и энергией, отдаваемой семье. Но она не была и не могла быть его «половинкой»; в основе их союза лежала вековая традиция. Эта тихая и спокойная женщина, не ведающая о существовании на свете иного пути, нежели тот, который предлагал прикованному к земле некогда прекрасному полу узкий коридор социализма, так же безропотно, как сотни тысяч, даже миллионы других, скончалась, сраженная безжалостной опухолью – болезнью хаотичного века, роковой отметиной зашедшей в тупик цивилизации.

Духовное же возрождение, новый этап роста личности он пережил только с новой спутницей, Еленой Боннэр, с которой познакомился уже в зрелом возрасте. Когда они связали свои судьбы воедино, ему было сорок девять, ей – сорок семь. «Их представили друг другу в Калуге, на очередном правозащитном процессе. Энергичная деловая женщина и застенчивый засекреченный академик. Она была пять лет как разведена. Он – два года как вдовец» – так описала положение вещей Ольга Кучкина. Впрочем, если точнее, то на момент встречи со дня смерти Клавдии минуло полтора года, а на момент регистрации нового брака – почти два с половиной.

Их взгляды на брак были схожи: та же ответственность, тот же долг. Но если Сахаров по характеру был мягок и покладист, в семейном плавании склонен к лавированию между рифами, то Боннэр была максималисткой, не терпела полутонов и недомолвок. Это являлось следствием все той же, вынесенной из ущемленного детства, ожесточенности.

В то время, когда Андрей Сахаров с группой ученых подошел к созданию нового оружия, его будущая «половинка» окончила мединститут и начала работать врачом. Она и тут сумела отличиться, ярко выделяясь из круга сотрудников нестандартными решениями, явно мужским складом ума и каким то прожигающим, кумулятивным характером. Несколько лет Елена Боннэр даже пребывала в рядах коммунистов. Но очень скоро вышла из партии добровольно, объявив «пребывание в ее рядах несовместимым со своими убеждениями».

В ее личной жизни, как и в социальной, присутствовало упорное стремление к безраздельности и безальтернативное™, даже упрямству, в основе которого, наверное, лежал сбой внутренней программы, вынужденно развитая склонность к подмене ролей. Она выжила благодаря мужской роли на этой сцене в первом акте жизни и поэтому испытывала тайное стремление к ее продолжению. Жизнь была неумолима, приучала к потерям, учила двигаться без сомнения, как локомотив по рельсам. Сцепив зубы, как всегда, она пережила потерю первой любви: Сева Багрицкий, сын известного поэта, погиб в ходе той войны, охватившей все гигантским ураганом. Потом, через пять лет после войны, был второй избранник – Иван Семенов, от которого она родила дочь и сына. Привыкшая к активности и риску, она не успокаивалась: успела побывать в Ираке (выполняя миссию от Минздрава СССР), поработала преподавателем в медучилище в Москве. Шквальный характер и принципиальность стали причиной развода с мужем, в котором она не ощущала необходимого огня, движения вперед, личностного развития. Время зрелости подталкивало ее к более точному выражению убеждений, ей все время не хватало динамики, было тесно в существующем пространстве. Отсюда жажда к литературной работе: Елена начала сотрудничать сразу с несколькими изданиями: журналами «Нева» и «Юность», газетами «Медицинский работник» и «Литературная газета», со Всесоюзным радио. Показательна чуткость ее памяти, свидетельствующая и о тонких эмоциональных переживаниях: с этим связано ее участие в сборнике «Актеры, погибшие на фронтах Отечественной войны» и в издании книги Всеволода Багрицкого «Дневники, письма, стихи».

И вот знаменательная встреча с Андреем Сахаровым. За сдержанной интеллигентностью ученого она наконец почуяла гигантский масштаб личности, крупный дух, готовый на сильное самовыражение. Елена была покорена рельефностью и космическим масштабом его мышления; с такой силой можно было идти рядом рука об руку и совершенно не бояться мести кровавых вассалов правящей верхушки, которые когда то так безжалостно истребили ее семью. С такой известной и авторитетной фигурой, как Сахаров, и «люди в штатском», и их предводители уже не казались такими могущественными. Самому же Сахарову, всегда такому медлительно последовательному, лишенному горячности и сумасбродства авантюриста, импонировали ее одержимость и фанатичная страсть к публичному выражению идеи. Он был колосс науки, но одновременно человек, побаивающийся реальности; в ней же он почувствовал колоссальную энергию, отвагу воина и… соскучившуюся по нежности женщину. Достаточно смелый для открытой критики власти, он вместе с тем был слишком мягким и женственно интеллигентным, слишком долго обитал в тени; он даже обидчику своему однажды дал пощечину вместо хорошего тычка в челюсть. В очерках о совместной жизни Андрея Сахарова и Елены Боннэр слишком мало говорится об интимной стороне их совместной жизни; и все же нечто недосказанное, некоторые обрывки фраз позволяют предполагать, что, поставив во главу угла отношений духовную надстройку, они сумели найти друг друга и в том манящем полумраке желаний, который обволакивает истинно любящих мужчину и женщину. Возможно, это познание было недолгим в силу возраста и не слишком крепкого здоровья, но то, что их любовь оказалась многослойным «пирогом», не вызывает сомнения.

Их психоэмоциональное соответствие друг другу было слишком очевидным, чтобы его игнорировать. Оба, хотя и общались с окружающими по разному, были глубоко социальными существами. Даже со своей неизменной склонностью к одиночеству Сахаров томился ожиданием подобной встречи. Его опала уже началась, хотя еще без яростной травли и широкого размаха; его хлесткие для режима «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» уже шагали по миру, смущая самые заскорузлые и забитые партийным мусором головы. Советские лидеры уже узрели в щуплом академике сильного и уверенного противника и начали формировать облик врага народа. Насколько усилили его привлекательность три звезды Героя социалистического труда, присвоение Сталинской и Ленинской премий, слава легендарного академика, открыто бросившего вызов режиму? Разумеется, тут сложно провести четкую границу в восприятии образа академика Еленой Боннэр. Но кажется неоспоримым, что все эти «аргументы прошлого» позволили ей спрогнозировать общее будущее, совместную канву борьбы и тот уровень, на который они при объединении смогут рассчитывать. В их биографиях до встречи не было ничего, что одним из двоих воспринималось бы как нечто несущественное, и в этом также один из секретов успеха этого зрелого союза.

Опять же стоит подчеркнуть чувство ответственности, которым были пронизаны их отношения. Он, в силу мощи интеллекта, ощутил на себе вспышку озарения и уже оказался не в состоянии не высказаться, не испить чашу внутреннего долга, зова совести. Она получила возможность доказать, что режим необоснованно уничтожал людей, в том числе ее родных! Сам Андрей Сахаров так описывает трансформацию собственного сознания и участие в борьбе его жены: «Я не родился для общественной деятельности… Судьба моя оказалась необычной: она поставила меня в условия, когда я почувствовал свою большую ответственность перед обществом, – это участие в работе над ядерным оружием, в создании термоядерного оружия. Затем я почувствовал себя ответственным за более широкий круг общественных проблем, в частности гуманитарных. Большую роль в гуманизации моей общественной деятельности сыграла моя жена – человек очень конкретный. Ее влияние способствовало тому, что я стал больше думать о конкретных человеческих судьбах. Ну а когда я вступил на этот путь, наверное, уже главным стимулом было стремление оставаться верным самому себе, своему положению, которое возникало в результате чисто внешних обстоятельств».

Так была сформирована миссия отверженных, в которой – и это вполне очевидно – идеологом выступал Андрей Сахаров, а ответственным за практические формы борьбы была Елена Боннэр. Он засматривался ввысь, вырабатывая стратегию, она вплетала в нее цепь необходимых тактических шагов. Как когда то на фронте, она постоянно оставалась на линии огня, готовая и оказать мужу любую помощь, и, подобно телохранителю, закрыть его собой. А камнепад не заставил себя долго ждать; их союз подвергся тяжелейшим испытаниям и выстоял, как то маленькое гибкое деревце на ураганном ветру, которое низко пригибается к земле, но не ломается благодаря своей гибкости.

Именно в духовной миссии была заложена сила их связи, мощь незримая, неподкупная и неодолимая. Миссия была превыше всего, важнее родителей и детей, она связывала навечно, как единственная форма достижения личностного развития, как неумолимая петля для двоих, которую добровольно накидывают на шею лишь преданные идее люди. Верность миссии и идее стали основой преданности друг другу, желания идти до конца в выбранном направлении. В силу целого ряда факторов и комплексов, вынесенных из детства, это направление идеально подходило обоим. А отличалась их общая миссия от множества других тем, что была угрожающе опасна, сулила не радость успокоения, а разделенные страх и горе, а может быть, даже смерть. Но чем круче склон, по которому они карабкались, тем внимательнее страховали они друг друга, тем крепче становилась их связь, яростнее борьба, цепче хватка. Миссия, кроме прочего, предусматривала постоянное общение, выработку планов борьбы, коррекцию действий и, в конце концов, оттачивание самой идеи. Пожалуй, выработка такой усложненной формулы – идеи – неожиданно выдвинутой Андреем Сахаровым теории конвергенции – явилось плодом совместных усилий, общего сосредоточения. А можно ли представить себе большее счастье для мужчины и женщины, чем абсолютная поглощенность друг другом?! В сформированной ими миссии содержится еще один секрет счастья – самодостаточность личностей супругов. Каждый являлся одновременно и ведущим и ведомым, но смена ролей происходила гармонично и подчинялось общему благу. Каждый из двоих представлял собой энергетический вихрь, движитель, претендовал на то, чтобы называться символом их борьбы, но, по сути, они были также необходимы друг другу, как генератор, порождающий необычный, новый вид энергии, и шестереночный механизм, который преобразует ее в понятную мощь, выводя во внешнее пространство. Он, конечно, являлся генератором, она же выполняла еще более сложную функцию преобразователя.

 

Любовь самодостаточных личностей

 

Несмотря на то что их объединяла в первую очередь борьба, совместная жизнь Андрея Сахарова и Елены Боннэр неожиданно приобрела лирические оттенки. Интересное

воспоминание оставил один из коллег Сахарова доктор Левин: «Вот я знал первую жену Андрея Дмитриевича и очень хорошо знаю Елену Георгиевну [Боннэр]. До последних его дней ясно это было видно и в Горьком, да везде и всегда, – просто наружу вылезала юношеская влюбленность. Он гордился всем в своей жене… Все приводило его в восторг. По Стендалю, когда что то делает любимый человек, тебе это кажется верхом совершенства. По теории Стендаля, со временем это проходит, но у Сахарова осталось до последних дней».

Внутренние устремления и желания их обоих были наполнены, как это ни удивительно для их борьбы, возвышенной романтикой, тем ощущением воздушности и ликования жизнью, которое посещает человека во время парения в воздухе с парашютом или когда в небольшой лодке качаешься на морских волнах, закрыв глаза. Это были те ощущения, которых они оба раньше были лишены в силу повсеместной и повседневной напряженности. Она – как ребенок «врагов народа», стремящийся во что бы то ни стало довести свою «невражескую» позицию; он – как «закрытый», засекреченный ученый, стремящийся доказать свою весомость и заодно защититься от нападок тех, кто строит свою карьеру на ущемлении других. И вот после встречи они раскрылись. Во первых, неумолимый бег судьбы приближал их к «точке невозврата», когда и терять уже нечего, и ярость набирает такую силу, что не оглядываешься по сторонам. А во вторых, они тонули друг в друге от обретенного вдруг счастья не бояться собственного лица. Неслучайно их обоих потянуло к поэзии: захотелось отпустить поводья, и вместо привычной рысцы они пустились в галоп, осознавая, что это, может быть, последние мгновения чудного и непринужденного, совершенно отрешенного движения, позволяющего слиться друг с другом и с самой Вселенной. Она теперь понимала стихи глубже, он вслушивался в их трепетные звуки, еще больше укрепляясь в мысли, что человек для того и создан, чтобы нести своей жизнью что то важное, весомое, приводящее к усовершенствованию мироздания, пусть даже ценой самой жизни. Может быть, именно рядом с Еленой, достигнув фарватера ее лирической и вместе с тем подраненной души, он вполне осознал, что на чаше весов судьбы сохранение благости в человеке важнее открытий, пусть даже самых великих.

Поэтому, наверное, главным делом для обоих все таки оставалась борьба: непримиримая, нервная, изматывающая. Сахаров, по выражению писателя Даниила Гранина, имел «иное устройство хрусталика, иную оптику души, никому больше не присущую». И это позволяло ему видеть внутренним взором не только сложнейшие процессы ядерной физики, но и формулу развития современного общества с точки зрения сохранения нравственности и духовности. Последнее, он считал, намного ценнее формальных достижений, которыми бомбардировали друг друга Советский Союз и Соединенные Штаты Америки. Глубокая мотивированность всей деятельности у Сахарова проистекала из среды взросления. Это неослабевающее желание действовать и влиять на современников, прежде всего в области этики, являлось одновременно и стержнем отношений с Еленой Боннэр, придавало особый, пророческий смысл их объединению. И безусловно, этот жар жизни делал отношения острее и азартнее, будто они вместе принимали участие в крупной игре, в заговоре против всеобщего зла. Они как будто играли в сказочных героев, освобождающих заколдованное царство от ведьминых чар, и эта игра придавала жизни содержание и остроту. Когда дело касалось нравственности, Сахаров всегда невольно вспоминал отца. «В каком то смысле папа хотел бы видеть во мне осуществление тех возможностей, которые он знал в себе и не реализовал полностью в силу житейских и личных обстоятельств» – это замечание Сахарова слишком значительно, чтобы его не заметить. Он очень спешил высказаться, выразиться полностью, отсюда и его стремление завладеть как можно более высокой трибуной – вот откуда берут начало его пламенные речи в парламенте, его тоскливо выдержанное ожидание своей очереди выступать и его некоторые слишком эмоциональные, порой поспешные суждения. Но правда и в том, что по силе мысли поздний, после горьковской ссылки, Андрей Сахаров уже был способен выйти на уровень планетарного значения, оказаться на той орбите, которой достигли Альберт Швейцер или Николай Рерих. Не исключено, что его могучий интеллект мог бы затмить любое светило, если бы он вещал издалека, с другого континента, откуда послания кажутся окутанными ореолом величия и недостижимости. Сахаров же находился в крайне невыгодном положении, внутри плавящейся государственной машины, он действовал внутри кипящего кратера и, неискушенный в политической (и уж тем более в аппаратной) борьбе, был обречен на фатальные ошибки. Единственной его надеждой, лоцманом и советником оставалась Елена Боннэр. Если бы ее не было рядом, если бы он не обрел ее, он был бы раздавлен, расплющен. Вдвоем они представляли силу гораздо более масштабную, чем это может показаться на первый взгляд. И не только потому, что Елена умела и знала, как помочь мужу, но еще и потому, что она обладала голосом, который слышали за пределами страны, обладала возможностью включать «международный рычаг» давления на власть. И кстати, голос этот развился как следствие объединения с Андреем Сахаровым. Это позволяет утверждать, что брак Андрея Сахарова и Елены Боннэр был одновременно и душевным, сердечным, и духовно осмысленным. В этой связи любопытным является воспоминание академика Сахарова о знакомстве с Еленой в доме известного правозащитника Валерия Чалидзе: он заметил, что это «красивая и очень деловая на вид женщина, серьезная и энергичная». Сахаров, хотя и обратил внимание на внешнюю привлекательность представительницы противоположного пола, тем не менее отметил прежде всего ее качества как потенциально сильного партнера, уверенного спутника в жизни, то есть те качества, которых ему, мало приспособленному к обыденной реальности, явно не хватало.

Некоторые современники Сахарова уверяют, что не все он видел в черных красках. Сергей Бочаров, собиравшийся писать портрет Сахарова, рассказал в одном из интервью, как он был смущен тем, что в разговоре ученый за редкие положительные оценки советского правительства непременно «получал оплеуху по лысине от жены». «При этом мировое светило безропотно сносил затрещины, и было видно, что он к ним привык», – удивленно заключал Бочаров. Но он был лишь пришельцем, допущенным в семью на час, поэтому философия отношений и интимные нюансы были ему непонятны, оставались нерасшифрованными. Этот эпизод является одним из многих свидетельств того, что пара, в которой мужчина и женщина безупречно чувствуют друг друга, опирается в первую очередь на гипнотическую веру в собственную любовь и не нуждается в аплодисментах извне. Более того, такие пары имеют свои, часто своеобразные внутрисемейные правила, которые они чаще всего не считают нужным обсуждать со сторонними людьми. Похоже, именно с таким внутрисемейным правилом и столкнулся озадаченный художник.

И все же почему некоторые исследователи жизни мыслителя ядерщика считают Елену Боннэр «черной музой» академика? Потому что эта женщина откровенно подчинила его своей воле? Или потому, что сумела поднять порог восприятия своей личности на международный уровень? Но не этого ли хотел, не к этому ли стремился Андрей Сахаров? Ведь и в прежней жизни Клавдия управляла бытом. Влияние первой жены не распространялось дальше не потому, что ученый намеревался ее ограничить, а из за личностных особенностей самой Клавдии. Действительно, скромная и покладистая Клавдия на фоне бунтарки Елены выглядит блекло, как матовая лампочка рядом с солнцем. Елена Боннэр всегда представляла собой сильную женщину, активную личность, которая для многих окружающих делает пространство неуютным. Вот почему ее самодостаточность была не по вкусу части окружения Андрея Сахарова. Она вызывала неприязнь даже у Александра Солженицина, ибо могла поставить под сомнение любую сентенцию, выдаваемую за пророчество. И все таки когда в жизни Сахарова появилась Елена, он очень изменился, возмужал, как мальчик, который прочитал очень важную, мудрую книгу. У него, как у бегуна на длинной дистанции, будто открылось второе дыхание. Елена наполнила его не просто уверенностью в силах, а каким то осознанным чувством глобализма, причастности к жизни планеты, она вывела его за рамки одной, тщательно загражденной ракетным забором, державы.

Кто то из журналистов сказал однажды по поводу этой пары: «На самом деле Боннэр была для Сахарова примерно тем же, чем была Хиллари Клинтон для бывшего президента Штатов, то есть чем то вроде «жесткого тренера», который гонит своего воспитанника к рекорду, не щадя ни его, ни себя, ни окружающих». Она определенно была свежим, крепким ветром, заставившим его паруса наполниться, вздуться от натуги, а судно – мчаться с максимально возможной скоростью. С нею он замахнулся на самый высший уровень – планетарного человека. С нею раскрылось и стало явью его тайное желание – стремление тихого мягкого мальчика достичь всеобщего признания и гигантского авторитета. Ведь не случайно Михаил Горбачев вспоминал об «элементе театральности» в выступлении Сахарова на съезде. «Но я далек от мысли подозревать Сахарова в расчете встать в “историческую позу”», – писал Горбачев. Однако у последнего президента Советского Союза была своя причина лукавить – ведь он и для себя избрал «историческую позу», потому с присущей ему дальновидностью не стал упрекать и Сахарова. Но появившееся у Сахарова последних лет «чувство истории» являлось тем острым ощущением, которое привила ему Елена.

Эта новая задача Андрея Сахарова, конечно, задевала некоторых его соратников по науке (тут речь идет о серьезных ученых, а не об орде партийных слуг, приписанных к Академии наук). К примеру, академик Петр Капица, признавая несомненный талант физика в Сахарове, пожалуй, небезосновательно считал, что тот далек от жизненных реалий. Капица откровенно упрекал Сахарова в том, что у него, «как у людей, связанных с закрытыми темами, формируется своего рода комплекс неполноценности, ощущение, что их талант, мысли, взгляды, остаются как бы невостребованными обществом». Капицу нельзя упрекнуть в отсутствии прозорливости относительно коллеги. Андрей Сахаров, вклиниваясь в политику, действительно взялся не за свое дело, более того, за дело, механизмов которого он не понимал. Но Андрей Сахаров видел свою задачу не только в решении фундаментальных задач науки; его субъектом теперь был мир, планета. Научные звания же, как и его достижения, служили опорой, благодаря которой он считал себя вправе говорить о судьбах мира. И все же без Елены он не справился бы с достижением главной цели последних лет жизни – высказаться до конца…

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы


Deprecated: Methods with the same name as their class will not be constructors in a future version of PHP; EasyTpl has a deprecated constructor in /home/s/syntonesru/syntone-spb.ru/include/components/tpl/easytpl.php on line 2

Наши Партнеры