1 Стратегии счастливых пар

С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 944-4080

Стратегии счастливых парСкачать


Автор: Бадрак В.

Сознательно изгнанный из плодоносного сада их отношений, эротизм дал немало поводов для кривотолков и обвинений их обоих в неискренности. Эти обвинения, конечно, больше касались Симоны, которая порой действительно терзалась, но старалась выстоять, опираясь на силу воли. Идея свободы внутри пары была возведена в абсолют, свобода стала важнейшей ценностью, и на алтарь этой ценности были принесены подсознательные желания человека собственника. И свобода, как это ни странно, стала той защитной оболочкой, предохраняющей пленкой, которая всегда присутствует у пары, способной пройти долгий жизненный путь рука об руку. Ни любовный психоз Сартра, ни притупленное восприятие любви эротизма внутри пары, ни экзальтированность пассий мыслителя не разрушили их духовного ядра, созданного однажды по обоюдному желанию. Любвеобильные красотки, жеманные студентки, из любопытства идущие на связь с известным писателем философом, могли утолить его сексуальную жажду и придать необычный оттенок его позе, но они абсолютно не годились для серьезных взаимоотношений, с ними невозможно было что либо обсуждать. А ведь литература, самовыражение для Сартра оставались главными, и тут Симоне не было равных, и их взаимная откровенность, приправленная комментариями о природе вещей, которую они могли видеть глазами противоположного пола, становилась важным ингредиентом творчества каждого. Вовсе не случайно Сартр после десяти лет совместной жизни с Симоной адресовал своей вечной возлюбленной строки, подчеркивающие ее интеллект, который он ставил выше ее исконно женских качеств: «Ты самая совершенная, самая умная, самая лучшая и самая страстная. Ты не только моя жизнь, но и единственный искренний в ней человек».

Не менее удивительным, чисто философским было отношение у этой экстравагантной пары к быту. Они отказались от многого, считая, что мнимые ценности отвлекают от цели, ущемляют свободу и сдерживают развитие личности. Преподаватели литераторы демонстративно ничего не приобретали, предпочитая холодно – суровый быт дешевых гостиниц домашнему уюту. Говоря о Сартре, очевидцы твердили о потрепанной рубашке и вечно стоптанных башмаках. Симона, правда, сохраняла элегантность и вкус, появляясь на людях в строгих и темных тонах, изящно оживленных воздушно белыми элементами. Принятие за основу духовной концепции, отказ от любых иных привязанностей стал еще одним зонтиком от жизненной непогоды, позволяющим сосредоточиться на главном. Они хорошо знали Ницше и почти буквально воспринимали его знаменитые слова: «Обладающий чем либо находится во власти того, чем он обладает». Они не находились ни в чьей власти. Единственное, чем они обладали, – это друг другом. Но находиться во власти друг друга им доставляло неописуемое удовольствие; это также позволяло находиться на прицеле у всего мира, воспринимать жизнь как шоу. Кроме того, вместе они стремились завладеть вниманием как можно большей аудитории, и в этом также присутствовал магнетический объединяющий момент.

«Я был верен тебе по своему» – необычное и экзотическое заявление, однажды сделанное Сартром, в итоге оно превратилось в их кредо, что могло шокировать многих. Но Симона, хорошо знакомая с учением Фрейда и его последователей, понимала, что этот сексуальный поиск ее спутника связан с его неуверенностью, что без дополнительных механизмов он не сумеет внедрить в сознание современников все те вызывающие дрожь постулаты, которые излучал его чудовищный, работающий, как добровольный каторжник, мозг. Психологическая потребность Сартра в женском обществе проистекала из глубин детства. Обласканный и воспитываемый преимущественно женщинами, он не научился общаться со сверстниками своего пола, тогда как женское общество ему было близко и он был в нем своим. Случайно избежав мальчишеской конкуренции, взрослый Сартр не желал испытать конкуренцию со стороны самцов в борьбе за лучшую самку. Поэтому ключевой причиной его отказа от монопольного притязания на женщину является неуверенность в том, что он способен выдержать столь опасную конкуренцию. Эту неуверенность надо было поглотить и заменить чем то понятным и доступным для окружающих, и такой будоражащей сознание современников компенсацией стало стремление к множеству связей. Еще одна часть тайны кроется также и в том, что он относительно поздно начал печатать успешные вещи: его первый серьезный успех пришел с выходом романа «Тошнота», когда писатель уже отметил тридцатипятилетие. Сартр серьезно говорил о желании достичь бессмертия («с помощью литературы, а философия является средством достижения этой цели»). Удивительно, но он увлек в погоню за бессмертием и Симону, заразив ее проказой самовозвеличивания. Сартр с самого начала свято верил в свое особое предназначение. Он не упускал ни одного мало мальски подходящего повода для участия в публичной, общественно значимой деятельности, и Симона практически всегда была с ним рядом. Создание общественных резонансов, социальные выходки и даже скандалы были их общим кредом. И даже его демонстративное неучастие в выборах было связано с той же проблемой: донести себя современникам, а еще лучше – будущим поколениям любым, самым экстравагантным способом. Так что извращенный подход к сексу являлся на их чаше весов микроскопическим грузиком на фоне гораздо более увесистой гири – желания купаться в лучах славы и всеобщего признания.

Показательно, что роман «Тошнота» Сартр посвятил Симоне, как бы говоря особым языком причастных к вечности, что только с нею он связывает свое духовное будущее. Симона умела заботиться о себе и выглядеть обаятельной и соблазнительной. Так, Ольга Казакевич, одна из эротических муз, воспламенявших мужское естество Сартра, отмечала способность Симоны умело пользоваться макияжем.

«Для меня наши отношения – нечто драгоценное, нечто держащее в напряжении, в то же время светлое и легкое», – однажды призналась Симона Сартру. Как философы и психоаналитики по призванию, они прекрасно осознавали, какие вызовы любви бросает время. Поэтому отказ от признания брака, демонстративная пропаганда полигамии и частые разлуки можно считать частью их необычной, но на редкость согласованной реакции на эти вызовы. Они не желали оказаться застигнутыми врасплох скукой и привыканием друг к другу; жажда смены ипостасей, изменения облика при сохранении философского стержня – вот что поддерживало их интерес друг к другу на протяжении достаточно долгой совместной жизни. Эти двое отделили мир интимных переживаний каждого, как бы вынесли его за скобки своей формулы любви. Где то это откровение можно рассматривать как искреннюю попытку избежать фальши в отношениях.

Они создали вокруг себя особую обстановку, вызывающую и непонятную остальному большинству и в то же время окруженную неприступными валами и рвами из их собственных убеждений. Это и была их общая оболочка, которая позволяла им выглядеть эффектно, развязывала руки каждому и в то же время оставляла место для духовного совершенствования, давала возможность продолжать поиск истины. И если бы не это последнее, их подход мог бы казаться пустым и ненужным позерством, отдающим нехорошим душком, фарсом. Но позерство – явление преходящее, а их союз выдержал испытание временем. Чуждые друг другу люди рано или поздно выкажут это своими поступками, а они сумели обогатить друг друга и стимулировать творческие изыскания. И что весьма показательно, каждый из них сохранил свой собственный путь, а с ним – и собственную индивидуальность, яркие краски которой подчеркивали неповторимый портрет пары. Выступая духовной подругой Сартра, Симона, строго говоря, не являлась его помощницей. В этом была и ее сила, и слабость одновременно. Сила, потому что это позволило максимально выразиться в литературе и философии ей самой, а слабость потому, что такой формат указывал если не на соперничество символов, выдвигаемых каждым, то на отказ от полной эмпатии, от полного проникновения друг в друга.

Симона утверждала, что разум Сартра постоянно находился «в состоянии тревоги», но и ее мысли искали все большего простора, часто натыкаясь на невидимое, словно из стекла, препятствие – несмотря на кажущуюся полную свободу, Симона нередко обнаруживала себя в некой сдерживающей емкости, за пределы которой выскользнуть было невозможно. Прикрываясь карьерой писательницы философа, она металась между двумя полюсами себя: между женщиной, жаждущей быть покоренной, и женщиной, парящей над всеми в облаках, сотканных из собственных истин. Победила вторая, а истины заменили ей детей.

Ее жажда самоактуализации порой напоминала жуткую вивисекцию. Симона де Бовуар оставила целых четыре автобиографических творения, в которых даже названия «Мемуары хорошо воспитанной девушки», «Воспоминания прилежной дочери» выдают непреклонного археолога собственных ощущений. Еще больше откровений в программном произведении «Второй пол», ставшем манифестом набирающего обороты феминизма. Находясь в глубоких шахтах своей души, она на время обретала покой, чтобы уже в следующее мгновение выскользнуть и взмыть в небо. Там ее ждал Сартр, близкий и недостижимый, родной и ускользающий, но все таки единственный собеседник, способный своим обширным интеллектом охватить весь спектр переживаний своей спутницы. Так она и прожила жизнь, находясь между своей горделивой самодостаточностью и тайным сверлящим желанием быть обласканной и потерянной в объятиях любимого человека. И то и другое оказалось строго дозированным, как в аптечном рецепте, но этого хватало для периодического ощущения счастья. Почти хватало, потому что кому как не Симоне де Бовуар было знать, что истинные оазисы счастья возникают лишь на иссушенных пустыней землях тоски и мытарства.

Главным доказательством неспособности жить жизнью, под которой большинство людей понимает обычное семейное счастье, стал сознательный отказ Симоны уехать навсегда с Нельсоном Алгреном в Соединенные Штаты Америки. Кажется, что прими эта женщина предложение влюбленного в нее мужчины, она действительно получила бы шанс купаться в вечной пыльце беспробудного счастья, но тогда навеки уснула бы томящаяся и разрывающаяся на части Симона, не осталось бы больше творца, исчезла бы страстная похитительница чужих душ. И она прекрасно понимала свои перспективы, очень хорошо рассчитывая свои возможности. Она сознательно выбрала щекочущую и разрывающую ее воспаленное воображение боль, предпочтя ее умиротворенно возвышенному созерцанию жизни. Может быть, именно в этой боли усматривала она единственную возможность испытать радость всепоглощающего экстаза творчества, стоящего в системе ценностей несоизмеримо выше чувственных ощущений.

В чем истинная причина отказа Симоны от семьи? Сартр?! Пожалуй, нет. Она сама. Симона вела переписку с человеком, в которого, как ей казалось, была влюблена почти двадцать лет. Изданные через десятилетие после ее прощания с миром письма откровения были призваны шокировать всех тех, кто верил в ее великий союз с Сартром. Легко называть друга словами «любимый», «мой муж», будучи разделенной с ним океаном, совсем иное – преодолеть фазу безумной страсти и окунуться в повседневную семейную жизнь. И Симона де Бовуар хорошо это осознавала, она была не готова к роли жены с общепринятыми полоролевыми функциями и всем остальным, что этим связано. В одной из своих статей – о маркизе де Саде – она позволила себе следующую фразу: «Жена не была для него врагом, но, как все жены, она воплощала в себе добровольную жертву и сообщницу». На роль сообщницы заговорщицы, свободной и сильной, она уже согласилась, причем исполняла ее отменно, а вот роль жертвы – не ее роль. Симона была готова мечтать и тайно всхлипывать о другом семейном счастье, но поменять уже увековеченные отношения с Сартром было выше ее сил. Сартр не посягал на ее свободу, лишь «колол» ее своими любовными связями, и она попробовала встать на его место. С одной стороны, Нельсон Ал грен, как всякий неоригинальный мужчина, жаждал монопольно обладать ею. С другой, став жертвой, она не приобретала нового сообщника: этот мужчина не собирался сокрушать и удивлять мир, у него не было намерений утверждать альтернативные моральные ценности. Но дело даже не в риске, что муж стал бы ей скучен. Она здорово попалась в расставленную своими же произведениями ловушку. Если бы она вышла замуж, Симона де Бовуар – модный философ нового времени, незаурядная писательница, в высшей степени эпатажная личность – перестала бы существовать, тотчас потеряла бы доверие миллионов поклонников. Величайший в истории образ был бы разрушен, как ветхое здание, попавшее под удар беспощадной молнии. Она бы расписалась в негодности всего того, что так отчаянно проповедовала, она должна была забыть о блеске личности, интеллекта и довольствоваться воспитанием детей – тем, что она всегда презирала. Социальная роль матери была ей чужда, а единственным мужчиной, поощрявший это странное для женщины желание бездетности, при этом любя ее, был Сартр. Замужество сразу сделало бы Симону заурядной, и неизвестно, одарило бы ее счастьем или нет. Нет, роман с Нельсоном Алгреном лишь укрепил Симону в мысли, что ее единственно возможная миссия – быть со своим стареющим, потрепанным, маленьким Сартром, с его брюшком, слепотой и могучим разумом.

Она в течение своей жизни много раз могла убедиться, что современный мир дал мужчине несколько большие возможности для маневра. Потому написала однажды: «Самый заурядный мужчина чувствует себя полубогом в сравнении с женщиной». Эти слова, написанные Симоной, во многом проясняют ее жизненную философию. В этом самоуничижении и самоподавлении прорывается наружу и боль познания тайных истин, и желание найти способ противостояния. Отсюда проистекает убивание Симоной в себе женщины собственницы, показное пренебрежение эротизмом как вторичной сферой отношений на фоне растущего в ней философа. Философия Симоны де Бовуар является, прежде всего, попыткой обзавестись кольчугой от мужского, полигамного представления о мире. Она еще в юности приобрела для себя черепаший панцирь – так, казалось, удобнее вещать миру о своих опасных для пуританского общества принципах, считая себя неуязвимой и недостижимой. Она научилась своими острыми формулировками вспарывать действительность, как рыбье брюхо, не брезгуя и не опасаясь брызг крови. Вид рваных внутренностей никогда не вызывал у нее тошноты, – она жаждала проникнуть в самую глубь истин, рискуя даже целостностью собственной личности.

Снедали ли ее муки ревности?! И да и нет. Да, потому что, отвергая роль единственной и принадлежащей только одному мужчине самки, вырывая из своей души собственницу, она не могла преодолеть женского моногамного стремления к одним – единственным объятиям, к одному, родному запаху. И нет, потому что она безраздельно владела душой партнера. И кроме того, у нее была еще одна ценность: собственная литература и философия, собственное измерение самовыражения. Хотя любому мыслящему человеку понятно, что внешне привлекательный лозунг «Женщина должна жить для себя» содержит в себе шокирующую двусмысленность, а его существенная часть является не чем иным, как психологической защитой, упреждающей невозможность женщины жить для кого то другого. «Если любовь достаточно сильна, ожидание становится счастьем». Да, эти слова Симоны предназначались не Сартру. Но ее жизнь принадлежала ему. Без остатка и без колебаний.

 

Культ свободы, или счастье наизнанку

 

Никто не возьмется идеализировать жизнь; для одних она бездонный колодец; для других – воздушные облака, на которых можно парить бесконечно; для третьих – мрачная темница. Когда речь идет о паре, важно, чтобы оба представляли жизнь схожим образом: одинаково воспринимали запахи, цвета и получали близкие ощущения от прикосновения к поверхностям. А главное: суждения должны соответствовать негласно принятым и утвержденным двумя людьми понятиям, вызывать одни и те же ассоциации. Тогда получается задушевный разговор, удается общение. Без последнего не бывает счастливых пар, семья неспособна состояться. Сартр и Симона научили себя понимать друг друга, они взялись за игру, в которой разрешены все ходы. Их счастье жизни состояло исключительно в сходном миропонимании, хотя порой воля становилась на защиту разума и насильно сохраняла однажды утвержденные принципы. Лишь ноющая от боли душа, словно защемленная закрывающейся дверью, способна понять разницу между данными на словах клятвами и реальными ощущениями от увиденного вместо лица затылка партнера. Но два отверженных человека, определивших себе место в стороне от общества и как бы парящих над ним, научились преодолевать эту боль осознанно, убеждая себя в том, что эротика изначально отделена от любви. Счастьем для них стало самоубеждение в правильности своей новой формулировки взаимоотношений мужчины и женщины, убежденность, которую им же самим удалось вынести не без усилий, не без самогипноза. Конечно, тяжелее было Симоне, то и дело сталкивавшейся с фактором мужской полигамной чувственности, противопоставить которой иной раз было нечего, кроме своей воинственной неженской воли, кроме завоевательного интеллекта, возвращающего Сартра мужчину к Сартру философу, отвращающего от любвеобильных красоток, ибо философ в нем всякий раз занимал главенствующее место. Но погружение Сартра в телесные ощущения, как бы ни старалась Симона убедить себя в ничтожности физиологии в сравнении с духовным, всегда оставались занозами в ее собственной душе. Ведь она хорошо осознавала, что секс имеет свою философию и что ее счастье состоит в том, что женщины, дарящие ее другу чувственные наслаждения плоти, неспособны насытить его душу. Лишь она ведала этой обширной зоной личного, закрытым от всех тяжелым сейфом, лишь у нее был ключ от его беспредельного духовного мира, и она могла этим гордиться, несмотря на публичное признание второсортности женщины в обществе. Но и в ней самой философ, после долгих метаний и сомнений, все таки победил, и это выразилось в отказе от «счастливого» брака с Нельсоном Алгреном. В решении Симоны проскальзывает мазохизм, аскетическое подавление желания в пользу принципов. Это была окончательная победа разума над чувственностью, воли над комфортным для женщины ощущением принадлежности кому то. Желание захватить всю свободу мира оказалась сильнее приятных оков супружества. Пара, прошедшая через такое испытание, могла гордиться: колдовское зелье самовнушения одержало победу, новый эликсир счастья был найден! Но не оказалась ли эта победа искусственной иллюзией самомнения, сотканной из воздушной паутины? Этого не знает никто.

Создание странно иллюминированного, в чем то бесстыдного, в чем то сюрреалистического мира, в котором философско литературные грезы доминируют над всеми остальными формами бытия, сделали Сартра и Симону непокорными героями времени, неподвластными какому либо влиянию со стороны ранее существующих или приобретающих новый блеск символов. Порой создается впечатление, что эти два непримиримых с миром труженика, выступившие на одной ниве, сознательно создавали из своего союза очередной феномен. Их «не семья» как нельзя лучше вписывается в созданную Сартром феноменологию, методологию искусственного формирования захватывающих, увлекающих и вопиющих символов. Наиболее удивительным кажется все же «природный феномен» – встреча на необъятных просторах планеты двух увлеченных идеями «феноменизации» своих личностей, не исключено – как уникального способа увековечивания.

Со временем взгляды Сартра несколько трансформировались. В этом присутствовала своя логика. Во первых, с возрастом появлялось все меньше надобности в амурных похождениях. В откровенном письме Симоне он даже признался, что «ощущает себя мерзавцем» за свои легкомысленные связи. И хотя даже в шестьдесят лет в его сумбурной жизни было легковесное приключение с семнадцатилетней алжирской девочкой (в конце концов удочеренной), это скорее была борьба плоти с угасанием, и к этой борьбе его спутница жизни относилась с известным снисхождением. Во вторых, он становился тяжеловеснее, серьезнее и мудрее и все больше места в жизни отводил философии. Эта область принадлежала исключительно Симоне, здесь она властвовала безраздельно, без конкурентов. В третьих, пришла долгожданная слава. Были шумные, переполненные людьми залы – его лекции. Были долгие и увлекательные путешествия, в том числе совместное с Симоной посещение СССР. Был эпохальный спор с Камю, прерванный трагической гибелью последнего. Были Нобелевская премия и горделивый отказ от нее в угоду своим принципам. Наконец, пришла старость, и дал о себе знать измученный невероятным трудом организм. Впрочем, он никогда и не собирался отказаться от Симоны, она всегда, даже в периоды безумно – разгульной жизни оставалась его единственной привязанностью. Он не искал ей альтернативы, просто не желал в своей жизни двойственности, так часто свойственной мужчинам: жить и любить одну, искать чувственного наслаждения с другой или другими и скрывать все это даже от себя. Он предложил открытое признание своей полигамной натуры, отказываясь от каких либо требований к партнерше, но признавая свое право игнорировать ее требования. Но она поддерживала спутника и даже не думала выдвигать какие либо требования. «Сам принцип брака непристоен, поскольку он превращает в право и обязанность то, что должно основываться на непроизвольном порыве» – таков был ее официальный ответ, закрепленный книгоиздателем. Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар не могли согласиться на обычный брак, который, по интересному замечанию психоаналитика Карен Хорни, имел бы фатальное сходство с чиновником, не подлежащим увольнению. Эти два человека прожили довольно странную совместную жизнь, но неизменно бережное отношение друг к другу, взаимное духовное обогащение и неослабевающая тяга к общению друг с другом убеждают нас в их праве на такой союз. Они были многим обязаны друг другу и осознанно ценили это. Эпохальная книга Симоны «Второй пол» была задумкой Сартра, любезно предложенной своей подруге; точно переданные женские переживания в его произведениях появились благодаря откровениям его спутницы. Они жили одним дыханием, обладали единой душой – поэтической и рациональной одновременно, блуждающей, словно во сне, поддающейся тайным импульсам и безумным порывам. Но это был их выбор.

Истинные отношение проверяются не столько жизнью, сколько смертью. А ведь последние семь лет жизни уже практически полностью слепого Сартра окутывало тепло преданности Симоны. И в эти годы спутница оставалась для него «его ясным умом», «товарищем, советчиком и судьей». О ментальной силе Симоны де Бовуар можно судить даже по такому, казалось бы, курьезному факту: Франсуаза Саган, фактически ее последовательница во взглядах и частая собеседница Сартра, старательно избегала встреч с ней…

Порой создается впечатление, что их платоническая связь претендует на то, чтобы возвыситься над всеми остальными формами взаимоотношений мужчины и женщины, ибо с презрительным снисхождением вытесняет секс и не замечает быта. Вдвоем они казались отрядом, боевым подразделением, добровольно брошенным на утверждение каких то абсурдных и противоречащих морали теорем. Главное, что они дали друг другу, – удовлетворение претензии на самодостаточность, возможность полной самореализации. Блеск одного дополнял блеск другого, вместе они ослепляли миллионы современников, ведь невозможно не реагировать на неожиданную вспышку света, невозможно не замечать взрыва, игнорировать явную аномалию. «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова. Просто великолепно, что нам было дано столько прожить в полном согласии».

Пять десятков лет совместно раздельной семейно неверной жизни, в которой они опирались на духовную силу друг друга, питались сходным миропониманием и сумели сохранить восхищение друг другом. Это были полвека радостного поклонения абсурду ради необузданной свободы и безграничной славы. Лукавили ли они? Играли ли они с миром в угоду созданным в общественном сознании виртуально призрачным образам эдакой величественно эпатажной, непредсказуемой пары, стоящей в стороне от всей Вселенной и упивающейся своими непостижимыми для остальных отношениями? Скорее всего, так оно и есть. Но правда заключается и в том, что их мировосприятие было искривленным с самого начала, словно они сами себя видели отраженными в кривом зеркале – даже не в зеркале, а в металлическом шаре, на котором изображения растекаются сюрреалистическими блинами. Они не были способны на обычное человеческое счастье в понимании среднего человека, но приспособили мир к себе, объединившись, нашли ему замену, близкий по форме эрзац вместо реального плода. Достойная ли это замена, не возьмется судить никто, но они и не претендовали на эталон счастья, они лишь раздвинули пределы восприятия его возможности.

 

 

Андрей Сахаров и Елена Боннэр

 

Ты – это я!

Жизнь продолжается. Мы вместе.

Андрей Сахаров – Елене Боннэр

 

Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача – во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать – так не бывает!..

Елена Боннэр

 

Андрей Сахаров и Елена Боннэр резко контрастировали с окружающим их миром. Едва ли не каждый шаг выдающегося физика ядерщика, которого называли «патриархом водородной бомбы», и его жены бунтовщицы неизменно вызывал бурный резонанс мирового уровня, сравнимый разве что с его знаменитым открытием. Сахаров и Боннэр подкупали чрезвычайной общественно политической активностью, порой шокирующими способами борьбы, которые сделали их известными повсеместно на планете и доказали, что любой подвал безнадежности имеет окошко надежды. Беспримерная активность во имя служения идее свободы стала их общим полем самореализации и потому объединила навечно.

Обывателям они казались не от мира сего, представителями какого то другого племени, свободно выросшего на необитаемом острове, а потом вдруг вырванного оттуда с корнями и помещенного в огромный стеклянный резервуар советского режима с его паучьими законами. Эти законы они смело отвергали, но, отвергая, стали походить на зверя, которого травят. В таком состоянии поддержка внутри сообщества единомышленников, и особенно внутри семьи, была им так же необходима, как кислородная подушка задыхающемуся больному. Семья становилась практически единственной спасительной средой, которая продлевала жизнь, вселяла надежду на то, что усилия спасения мира предприняты не зря, что борьба не тщетна, а человек способен на многое, если сумеет сосредоточиться.

Соединив свои судьбы, связав жизни в единый пучок, Сахаров и Боннэр создали связку, подобную альпинистской двойке, где при преодолении сложных горных склонов один неизменно страхует другого и берет на себя ответственность за спасение друга, иногда даже ценой собственной жизни. Именно так порой ставился вопрос в их жизни, в которой были и отвесные стены, и падения в пропасть, и гигантские, бездонные трещины. Они были нужны друг другу как две преданные друг другу души, что гораздо больше, чем объединившиеся для совместной жизни мужчина и женщина. Но такая форма единения в идеологическом союзе тем более интересна, поскольку двое увлечены одной мистической целью, смотрят на одну и ту же звезду, применяют для решения задач одинаковые формулы.

 

Идеологический брак

 

Для формирования мятежной души крупного калибра равно необходимы и бестрепетный дух, и обширные знания. Великие оппозиционеры взращиваются долго, вызревают и цветут подобно дубам, одевающимся листвой много позже остальных деревьев. Могучая сила влияния – одна из самых выдающихся потенций человеческого интеллекта – рождается во времени, проходя длительный путь от вопроса без ответа до полного синтеза окружающего мира. Андрей Сахаров, несомненно, приобрел такую силу, осторожно впитывая в себя всю сформированную до него мощь коллективного сознания, суммарных знаний о сущем, смешанных с неоспоримым действием инстинкта самосохранения человека. Чтобы отважиться выступить против режима, нужно было многое понять, многим проникнуться, многим пожертвовать. Елена Боннэр взяла себе в этом сценарии непростую роль сподвижника, телохранителя, а также еще и роль регулировщика и поводыря в одном лице, беспристрастно указывающего верный, с ее точки зрения, путь. Присутствие рядом такого волевого и дерзкого человека мягкому и вместе с тем принципиальному Сахарову было крайне необходимо: вклад Боннэр в его борьбу с властью был сродни работе хорошего бруска, вовремя оттачивающего лезвие. И она играла самодостаточно, самоотверженно и где то самовлюбленно, как актриса театра, но всегда с осознанием необходимости Сахарову. И ей он был нужен: и как человек, умеющий говорить добрые утешающие слова, и как громкая личность, щит от многих стрел власти. Каждый поодиночке выполнил бы свою миссию, но никогда это не вышло бы так полно, так масштабно, нешаблонно и содержательно, как в их совместной смертельной игре.

Между тем такой форме объединения этих двух людей предшествовали твердые установки, сформированные в ранние годы становления личности, подкрепленные самовоспитанием и самосовершенствованием. Все то необычное, что происходило внутри этого союза, как и нестандартное мышление, да и сама стратегия совместной борьбы, были продуктом предшествующей деятельности каждого, следствием долгих раздумий до встречи и давно выработанных решений. Они встретились в зрелый период, но именно проведенные вместе годы стали для них символом нового витка борьбы человека за человеческое, за право быть и называться человеком. Несомненно, это не означает, что каждый из них до встречи был каким то другим в своих взглядах и принципах. Каждый прошел свой путь, там также были красота и любовь, высокие чувства и пресность обыденности. Вместе получилось мощное инициирующее вещество, реагирующее на малейшие колебания, как гексоген. Они вступили в период зрелой мудрости, и на общем для двоих отрезке зрелой самореализации в непримиримой борьбе с режимом их деятельность привлекала особое внимание ряда государств и международных организаций на фоне искреннего стремления снять с СССР «железный занавес». Нельзя не согласиться с поздней Еленой Боннэр, утверждавшей, что Горбачев заигрался с Западом и поэтому был вынужден пойти на шаги, нетрадиционные для советских лидеров и придавшие ему колорит сторонника демократии. Но вместе с тем Горбачев, вольно или невольно, сдвинул занавес, заслоняющий силуэты таких нестандартных граждан агонизирующих Советов, как Сахаров и Боннэр, фактически сделал эту пару известной широким массам…

Рожденный в семье физика, представителя когорты научной интеллигенции, внешне мягкой и занятой только наукой, а на самом деле с четкими собственными убеждениями и мощным внутренним стержнем, Андрей унаследовал твердые принципы, изменять которым было противоестественно, мучительно и преступно по отношению к самому себе. Годы великого террора совпали у него с годами взросления и осмысления происходящего, и для создания внутренней опоры среди всеобщей непредсказуемости и безнадежности логичнее всего было опираться на науку как на нечто конкретное и понятное окружающим. Психически инфицированный социум и личностные особенности отца стимулировали его скрытность и тихое поглощение знаний ради создания пластичной формы приспосабливания к «зараженной» местности обитания. Сама же утилитарная логика интеллигенции приветствовала жизнь в себе, как бы на окраине социума, и мальчиком Андрей Сахаров безропотно следовал этим позывам, используя время больше для наслаждения классиками, чем для подвижных игр со сверстниками. Такое положение вещей привело к консервации личности, предопределило, по признанию Сахарова, «неумение общаться с людьми, неконтактность», которые он сам определял как «беду большей части жизни».

Родители заложили в нем незыблемые принципы праведной жизни, честных отношений с близкими и, главное, осознанной ответственности за происходящее вокруг. Отношения отца и матери казались образцовыми, и Андрею, бесспорно, передались импульсы любви и трогательной нежности родителей. Устремления к гармонии и красоте странно уживались в нем с дикой замкнутостью и постоянным брожением ума, которое он без особых усилий поддерживал постоянным интересом к чтению и размышлениям. «С детства я жил в атмосфере порядочности, взаимопомощи и такта, трудолюбия и уважения к высокому овладению избранной профессией», – писал Сахаров в предвыборной, уже «предсмертной», программе. Стоит обратить внимание на порядок упоминания душевных качеств человека, очень точно отражающих внутренний мир ученого. Если врожденная порядочность, патологическое стремление к взаимопомощи вызывали негодование и неприятие существующего миропорядка, подталкивая к неизбежной борьбе, то деликатность и такт ограничивали формы этой борьбы, отодвигая радикальные методы на задний план. Вообще, набор качеств, полученных в семье, программировал Андрея Сахарова на вытеснение или, скорее, на замещение скрытого стремления к противостоянию высокими достижениями в легитимной области, которые должны были обеспечить неприкосновенность и некоторую независимость. Хотя в семье, по всей видимости, об этом никто открыто не говорил, именно так следует рассматривать и творческие попытки отца как автора «широко известных учебных и научно популярных книг». Потому вполне естественно, что в годы, наполненные ужасом физического уничтожения, наиболее верным путем становления было максимальное вовлечение в профессиональную деятельность, обретение стабильного положения ученого, нужного обществу и защищенного непробиваемым панцирем важных диссертаций, научных работ и практических исследований. Этот путь также открывал и возможности глубокого осмысления происходящего как бы со стороны, с точки зрения отстраненного наблюдателя, а не прямого участника событий. Наконец, продолжительная мыслительная деятельность как нельзя лучше соответствовала типу его характера; он рос ориентированным на индивидуальные достижения, самодостаточный в своем собственном мире, лишенный желаний управлять, руководить и властвовать.

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы


Deprecated: Methods with the same name as their class will not be constructors in a future version of PHP; EasyTpl has a deprecated constructor in /home/s/syntonesru/syntone-spb.ru/include/components/tpl/easytpl.php on line 2

Наши Партнеры