С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 944-4080

Есть, молиться, любить.Скачать


Автор: Гилберт Э.
Ýëèçàáåò Ãèëáåðò Åñòü, ìîëèòüñÿ, ëþáèòü

Предисловие. Чтоэто за книга, или Загадка сто девятой бусины.

В Индии,особенно в путешествиях по святым местам и ашрамам, повсюдувстречаются люди с четками на шее. Такие же четки висят на шеях голыхкостлявых йогов устрашающего вида, глядящих на вас с фотографий,развешанных на каждом шагу. (Правда, иногда на них встречаются иоткормленные йоги с добродушной улыбкой.) Эти четки называютсяджапа-мала. В Индии их использовали веками: они помогают индуистам ибуддистам поддерживать сосредоточение во время религиозной медитации.Четки берут в одну руку и перебирают пальцами по кругу — одноповторение мантры на каждую бусину. В эпоху религиозных войнсредневековые крестоносцы, придя на Восток, увидели, как местныемолятся и перебирают джапамала. Обычай им понравился, и они привезличетки в Европу.

Втрадиционной джапа-мала сто восемь бусин. У восточныхфилософов-мистиков число «сто восемь» считается самымблагоприятным: совершенное трехзначное число, которое делится на три,а составляющие его цифры «один» и «восемь»при сложении образуют девятку — три умножить на три. Цифра«три», в свою очередь, воплощает идеальное равновесие, иэто понятно любому, кто когда-либо видел Святую Троицу или простойбарный табурет. Так как моя книга посвящена попыткам найтиравновесие, я решила организовать ее по типу джапа-мала. В ней стовосемь глав, или бусин. Цепочка из ста восьми историй делится на трибольших раздела, посвященных Италии, Индии и Индонезии, — ведьименно в эти три страны меня завел поиск собственного Я, которому япосвятила целый год. Выходит, что в каждом разделе по тридцать шестьглав, и это число имеет для меня особенное, личное значение — япишу эту книгу на тридцать шестом году жизни.

Нодовольно нумерологии — иначе вы начнете зевать, так и не начавчитать. Хочу только сказать, что сама идея нанизать одну историю надругую, подобно бусинам джапа-мала, кажется мне такой удачной, потомучто в ней есть структура. Искренний духовный поиск всегда был связансо строгой самодисциплиной и остается таким и сейчас. Истину ненащупать случайно, разбрасываясь по пустякам, даже в наш век, когдався жизнь — сплошное разбрасывание по пустякам. Четкаяструктура пригодилась мне и в духовных поисках, и в написании книги;я старалась не отвлекаться от «перебирания бусин», чтобывсе внимание было сосредоточено на цели.

Но этоеще не все. У джапа-мала есть еще одна, дополнительная бусина —специальная, сто девятая. Она висит за пределами совершенного кругаиз ста восьми как медальон. Раньше я думала, эта бусина —что-то вроде запасной на непредвиденный случай, как пуговка, пришитаяизнутри к дорогому свитеру, или младший сын в королевском семействе.Но оказалось, сто девятая бусина служит более высокомупредназначению. Когда во время молитвы пальцы доходят до этой бусины,отличной от остальных, следует прервать глубокую медитацию и вознестиблагодарность духовным учителям. Моя сто девятая бусина —Предисловие. Я хочу взять паузу в самом начале и поблагодарить всехучителей, которые явились ко мне в этот год, порой принимаялюбопытные обличья.

Однакобольше всего я благодарна своей гуру, позволившей мне учиться в ееашраме в Индии. Эта женщина — само воплощение человечности.Думаю, сейчас самое время прояснить еще вот что: в книге описаныисключительно мои личные впечатления от пребывания в Индии. Я —не теолог и не официальный представитель какого-либо течения. Именнопоэтому не называю имени своей гуру — кто я такая, чтобыговорить от ее имени? Учение этой женщины говорит само за себя. Ятакже не упоминаю название и местоположение ее ашрама. Этомузамечательному месту ни к чему лишняя реклама, и оно просто несправится с наплывом желающих.

Инаконец, последняя благодарность. Имена некоторых людей изменены поразным причинам, но, что касается учеников индийского ашрама(индийцев и европейцев), я решила изменить их все. Я уважаю тот факт,что большинство людей отправляются в духовное паломничество не затем,чтобы их имена потом всплыли в какой-то книге. (Кроме меня, конечно.)Я сделала лишь одно исключение для своего правила всеобщейанонимности: Ричард из Техаса. Его на самом деле зовут Ричард, и онна самом деле из Техаса. Мне захотелось назвать его настоящее имя,потому что этот человек сыграл в моей жизни важную роль.

Ипоследнее: когда я спросила Ричарда, как он относится к тому, что вкниге будет написано о его алкогольно-наркотическом прошлом, онсказал, что ничуть не возражает.

Ричардответил: «Я и сам хотел, чтобы все об этом узнали, но не знал,как лучше сказать».

Но обэтом потом. Сначала все-таки была Италия…

КНИГА ПЕРВАЯ

Италия,или «Ты — то, что ты ешь», или 36 историй о поискенаслаждения

Вот быДжованни меня поцеловал…

Но этоплохая идея, и причин тому миллион. Для начала — Джованни надесять лет меня моложе и, как и большинство итальянцев до тридцати,до сих пор живет с мамой. Одно это делает его сомнительнойкандидатурой для романтических отношений, тем более со мной —писательницей из Америки, недавно пережившей коллапс семейной жизни иизмученной затянувшимся на годы разводом, за которым последовал новыйгорячий роман, разбивший мое сердце вдребезги. Из-за сплошныхразочарований я стала угрюмой, злой на весь мир и чувствовала себястолетней старухой. К чему тяготить милого, простодушного Джованнирассказами о моем несчастном покалеченном самолюбии? Да и к тому же янаконец достигла того возраста, когда женщина волей-неволей начинаетсомневаться в том, что лучший способ пережить потерю одного юногокареглазого красавчика — немедленно затащить в койку другого,такого же. Именно поэтому у меня уже много месяцев никого не было.Мало того, по этой самой причине я решила дать обет целомудрия нацелый год.

Услышавэто, смышленый наблюдатель непременно спросил бы: тогда почему извсех стран на свете я выбрала именно Италию?

Хорошийвопрос. Это все, что приходит в голову, особенно когда напротив сидитнеотразимый Джованни.

Джованни— мой языковой партнер. Звучит двусмысленно, но ничего такого вэтом нет (увы!). Мы всего лишь встречаемся несколько вечеров в неделюв Риме, где я живу, чтобы попрактиковаться в языках. Сначала говоримпо-итальянски, и Джованни терпит мои ошибки; потом переходим наанглийский — и тогда уж моя очередь быть терпеливой. С Джованнимы познакомились через несколько недель после моего приезда в Рим,благодаря объявлению в большом интернет-кафе на пьяцца Барбарини —того, что стоит прямо напротив фонтана с атлетичным тритоном, дующимв рог. Он (Джованни, не тритон) повесил на доске листовку: итальянецищет человека с родным английским для разговорной практики. Рядомвисело в точности такое объявление, слово в слово, даже шрифт былодинаковый — только адреса разные. На одном объявлении былимейл некоего Джованни, на втором — Дарио. Но вот их домашниетелефоны совпадали.

Положившисьна интуицию, я отправила письма обоим одновременно и спросилапо-итальянски: «Вы, случаем, не братья?»

Джованниответил первым, прислав весьма провокационное сообщение. «Лучше.Мы — близнецы».

Ну кактут не согласиться — двое лучше, чем один. Высокие,смуглолицые, видные и неотличимые друг от друга, обоим по двадцатьпять, и у обоих огромные карие глаза с влажным блеском —типичные итальянские глаза, от которых у меня мурашки бегут по коже.Познакомившись с близнецами лично, я невольно засомневалась, не стоитли мне внести кое-какие поправки в свой обет целомудрия. Например,хранить целомудрие, но сделать исключение для двоих симпатичныхдвадцатипятилетних близнецов из Италии? Тут я вспомнила одну своюзнакомую, которая, будучи вегетарианкой, все же никогда не можетотказаться от бекончика… В мыслях уже складывался текст письмадля «Пентхауса»:

…Стеныримского кафе освещали лишь дрожащие свечи, и было невозможно понять,чьи руки ласкают…

Ну ужнет.

Нет, нети еще раз нет.

Яоборвала фантазию. Не время сейчас искать приключений на свою головуи (что неизбежно) усложнять и без того запутанную жизнь. Мне нужноисцеление и покой, а их способно подарить лишь одиночество.

Как бы тони было, к середине ноября (то есть к сегодняшнему дню) мы сДжованни, который оказался скромным и прилежным парнем, сталихорошими друзьями. Что касается Дарио, более взбалмошного из двоих,то его я познакомила со своей очаровательной подружкой Софи изШвеции, и они проводили время вместе, практикуя совсем другое. Мы жес Джованни только говорили. Мы ужинали вместе и общались вот уженесколько чудесных недель, исправляя грамматические ошибки за пиццей,и сегодняшний вечер был не исключением. Новые идиомы, свежаямоцарелла — словом, приятное вечернее времяпрепровождение.

Сейчасполночь, стоит туман, и Джованни провожает меня домой по римскимзакоулочкам, петляющим вокруг старинных зданий, подобнозмейкам-ручейкам в тенистых зарослях кипарисовых рощ. Вот мы и удвери моего дома, стоим лицом к лицу. Джованни обнимает меняпо-дружески. Уже прогресс, первые несколько недель он отваживалсялишь пожать мне руку. Останься я в Италии еще годика на три, глядишь— набрался бы храбрости для поцелуя. А вдруг он прямо сейчасменя поцелует? Здесь, на пороге… ведь есть еще шанс… имы стоим, прижавшись друг к другу в лунном свете… это,конечно, будет ужасной ошибкой, но нельзя же упускать возможность,что он сделает это прямо сейчас… ведь всего-то и нужнонаклониться и… и…

И ничего.

Джованниотступает.

—Спокойной ночи, дорогая Лиз, — говорит он.

—Виопа notte, caro mio, — отвечаю я.

Я водиночестве поднимаюсь на четвертый этаж. Одна вхожу в свою маленькуюстудию. Закрываю дверь. Меня ждет очередная одинокая ночь в Риме.Долгий сон в пустой кровати в компании итальянских разговорников исловарей.

Я одна,совсем одна, одна-одинешенька.

Мысль обэтом заставляет меня выронить сумку, опуститься на колени иприкоснуться к полу лбом. И там, на полу, я обращаюсь ко Вселенной сискренней молитвой благодарности.

Сначалапо-английски.

Потомпо-итальянски.

И вдовершение, чтобы уж наверняка, — на санскрите.

2

Раз уж ястою на коленях, позвольте перенести вас на три года в прошлое —в то самое время, когда началась эта история. Оказавшись там, выобнаружили бы меня в той же позе: на коленях, на полу, бормочущеймолитву.

Но, несчитая позы, все остальное три года назад было совсем не похоже надень сегодняшний. Тогда я была не в Риме, а в ванной на втором этажебольшого дома в пригороде Нью-Йорка. Этот дом мы с мужем купилисовсем недавно. Холодный ноябрь, три часа ночи. Муж спит в нашейкровати. А я прячусь в ванной, пожалуй, уже сорок седьмую ночь подряди, как и все предыдущие ночи, плачу. Плачу так горько, что наплакалауже лужу слез, которая разлилась передо мной на кафельной плиткерезервуаром душевных радиоактивных отходов, — тут и стыд, истрах, и растерянность, и печаль.

Не хочубольше быть замужем.

Мне оченьне хотелось верить в это, но правда засела глубоко внутри и не даваламне покоя.

Не хочубольше быть замужем. Не хочу жить в этом доме. Не хочу иметь детей.

Но какэто — не хочу детей?! Я же должна их хотеть! Мне тридцать одингод. Мы с мужем вместе восемь лет, женаты шесть, и вся наша жизньпостроена на уверенности, что после тридцати — самое времяостепениться — я наконец успокоюсь и рожу ребеночка. Нам обоимказалось, что к тому времени я устану от постоянных разъездов и срадостью поселюсь в большом доме, полном хлопот, детишек и сшитыхсобственноручно лоскутных одеял. На заднем дворе будет сад, а наплите — уютно побулькивающая кастрюлька с домашним рагу.(Кстати, это весьма точное описание моей матери, что еще раздоказывает, как трудно было мне отделить себя от этой властнойженщины, в чьем доме я выросла.) Но мне все это было не нужно. Яосознала это с ужасом. Мне исполнилось двадцать восемь, двадцатьдевять, и вот уже неизбежная цифра тридцать замаячила на горизонте,как смертный приговор. Тогда я и поняла, что не хочу заводитьребенка. Я все ждала, когда это желание появится, а оно все неприходило и не приходило. А ведь мне прекрасно известно, что значитжелать чего-то. И ничего подобного я не чувствовала. Мало того, мневсе время вспоминалось, что сказала сестра, когда кормила грудьюсвоего первенца: «Родить ребенка — это как сделатьнаколку на лбу. Чтобы решиться на такое, надо точно знать, что тебеэтого хочется».

Но развеможно теперь дать задний ход? Ведь у нас все идет по плану. Ребенокзапланирован на этот год. По правде говоря, мы уже несколько месяцевупорно пытаемся зачать. Но ничего не происходит (разве что — впорядке издевательской насмешки над беременными? — у меняначалась психосоматическая утренняя тошнота: каждое утро дарю туалетусвой завтрак). А каждый месяц, когда приходят месячные, я украдкойшепчу в ванной: «Спасибо, Господи, спасибо, спасибо за то, чтоеще хотя бы месяц у меня будет моя жизнь…»

Япыталась убедить себя в том, что со мной все в порядке. Все женщинынаверняка чувствуют то же самое, когда пытаются забеременеть. (Эточувство я характеризовала как «противоречивое», хотявернее было бы сказать «чувство всепоглощающего ужаса ипаники».) Так я и уговаривала себя, что со мной все нормально,хотя все свидетельствовало об обратном. Взять хотя бы одну знакомую,которую я встретила на прошлой неделе. Она только что узнала, чтобеременна, — после двух лет лечения от бесплодия, котороеобошлось ей в кругленькую сумму. Она была в экстазе. По ее словам,она всегда мечтала стать матерью. Годами тайком покупала одежду дляноворожденных и прятала ее под кроватью, чтобы муж не нашел. Ее лицотак и лучилось от счастья, и я вдруг поняла, что это чувство мнезнакомо. Именно так я чувствовала себя прошлой весной, в тот день,когда узнала, что журнал, где я работаю, посылает меня в НовуюЗеландию с заданием написать статью о поисках гигантского кальмара. Ия решила: «Когда мысль о ребенке вызовет у меня такой жевосторг, как предвкушение встречи с гигантским кальмаром, тогда изаведу детей».

Не хочубольше быть замужем.

В дневныечасы я отталкивала эту мысль, но по ночам не могла думать ни о чемином. Это была настоящая катастрофа. Лишь я одна могла проявитьпоистине преступный идиотизм: дотянуть брак до такой стадии — итолько потом понять, что хочу все бросить. Дом мы купили всего годназад. Неужели мне не хочется жить в этом замечательном доме? Ведькогда-то он мне нравился. Так почему же теперь каждую ночь я брожу поего коридорам и завываю, как Медея? Неужели я не горжусь всеми нашиминакоплениями — дом в престижном районе Хадсон-Вэлли, квартирана Манхэттене, восемь телефонных линий, друзья, пикники, вечеринки,уик-энды, проведенные в магазинах очередного торгового центра,похожего на гигантскую коробку, где можно купить еще больше бытовойтехники в кредит? Я активно участвовала в построении этой жизни —так почему же теперь мне кажется, что вся эта конструкция, допоследнего кирпичика, не имеет со мной ничего общего? Почему на менятак давят обязательства, почему я устала быть главным кормильцем всемье, а также домохозяйкой, устроителем вечеринок, собаковладельцем,женой, будущей матерью и, в урывках между всем этим, еще иписательницей? Не хочу больше быть замужем.

Муж спалв соседней комнате на нашей кровати. Я любила и ненавидела егопримерно поровну. Будить его и делиться своими переживаниями былосовершенно ни к чему. Он и так был свидетелем того, как в течениенескольких месяцев я разваливалась на куски и вела себя, какненормальная (я была даже не против, чтобы меня так называли). Япорядком его утомила. Мы оба понимали, что со мной что-то не так, нотерпение мужа было не бесконечным. Мы ссорились и кричали друг надруга и устали от всего этого так сильно, как устают лишь пары, чейбрак катится к чертям. Даже взгляд у нас стал, как у беженцев.

Многочисленныепричины, по которым я больше не хотела быть женой этого человека, нестоит перечислять здесь хотя бы потому, что они слишком личные ислишком безотрадные. Во многом виновата была я, но и его проблемысыграли свою роль. И это естественно: ведь в браке всегда двесоставляющие, два голоса, два мнения, две конфликтующие стороны,каждая из которых принимает собственные решения, имеет собственныежелания и ограничения. Но я думаю, что некрасиво обсуждать проблемымужа в этой книге. И не стану никого убеждать, что способнапересказать нашу историю беспристрастно. Пусть лучше рассказ о том,как разваливался наш брак так и останется за кадром. Я также не стануоткрывать причины, по которым мне одновременно и хотелось остатьсяего женой, не стану говорить о том, какой чудесный это был человек,за что я любила его и почему вышла за него замуж и почему жизнь безнего казалась мне невозможной. Все это останется при мне. Скажу лишь,что в ту ночь муж был для меня в равной степени маяком и камнем нашее. Перспектива уйти от него казалась немыслимой, но еще болееневыносимой была перспектива остаться. Мне не хотелось, чтобы кто-то(или что-то) пострадал по моей вине. Если можно было бы тихоньковыйти через черный ход без всякой сумятицы и последствий и бежать,бежать, бежать до самой Гренландии — я бы так и сделала.

Это несамая радостная часть моей истории. Но я должна рассказать ее, потомучто именно тогда, на полу в ванной, случилось нечто, навсегдаизменившее весь ход моей жизни. Это было сравнимо с тем непостижимымастрономическим явлением, когда планета в космосе переворачивается насто восемьдесят градусов без всякой на то причины и ее расплавленнаяоболочка смещается, изменяя расположение полюсов и меняя форму так,что планета в одно мгновение становится овальной, а не круглой. Нечтопохожее я тогда и испытала.

Аслучилось вот что: я вдруг начала молиться.

Ну,знаете, как люди молятся Богу.

3

Надосказать, такого со мной еще не случалось. Кстати, раз уж я впервыепроизнесла это многозначительное слово — БОГ и поскольку оноеще не однажды встретится на страницах книги, думаю, справедливобудет отвлечься на минуту и объяснить, что я подразумеваю под этимсловом, — чтобы люди сразу решили, стоит ли считать мои словаоскорбительными или нет.

Отложимна потом спор о том, существует ли Бог вообще. Хотя нет —давайте лучше совсем забудем об этом споре. Сначала поясню, почему яиспользую слово «Бог», хотя вполне можно было бы назватьЕго, скажем, Иеговой, Аллахом, Шивой, Брахманом, Вишну или Зевсом. Я,конечно, могла бы называть Бога «Оно», как в древнихсанкритских священных книгах — это довольно точно характеризуетто всеобъемлющее, не поддающееся описанию нечто, к которому мне поройудавалось приблизиться. Но «Оно» — какое-тобезличное слово, скорее объект, чем существо. Лично мне нелегкомолиться кому-то, кого называют «Оно». Мне нужно имя,чтобы создать впечатление личного общения. По этой же причине я немогу обращаться ко Вселенной, Великой бездне, Великой силе, ВысшемуСуществу, Единству, Создателю, Свету, Высшему разуму и даже самойпоэтичной интерпретации имени Божьего — Тени Перемен, —кажется, так Его называли в гностических евангелиях.

Ничего неимею против всех этих названий. По мне так все они имеют равное правона существование, поскольку в равной степени адекватно и неадекватноописывают то, что описать нельзя. Но каждому из нас нужно имясобственное, которым бы мы называли это неописуемое нечто. Мне ближевсего Бог, вот я и зову Его Богом. Признаюсь также, что обычно зовуБога «Он», и меня это ни капли не коробит, так как явоспринимаю слово «Он» всего лишь как подходящее личноеместоимение, а не анатомическую характеристику и уж точно не поводдля феминистского бунта. Не имею ничего против того, что для кого-тоБог — это «Она», я даже понимаю, что вынуждаетлюдей звать Его женским именем. Но, по-моему, Бог-Он и Бог-Она имеютравное право на существование и одинаково точно и неточно описываютто, что должны описать. Хотя стоит все-таки писать эти местоимения сбольшой буквы в знак уважения к божественному присутствию —мелочь, а приятно.

Вообще-то,по рождению, а не по убеждению, я христианка. Родилась вангло-саксонской протестантской семье. Но, несмотря на мою любовь кИисусу, великому проповеднику мира на земле, несмотря на то, что ясохраняю за собой право в определенных жизненных ситуациях задаватьсявопросом, как поступил бы Он, с одной христианской догмой я все женикогда не соглашусь. Это постулат о том, что единственный путь кБогу — вера в Иисуса. Так что, строго говоря, никакая я нехристианка. Большинство моих знакомых христиан с пониманием инепредвзятостью относятся к моим чувствам. Правда, большинство моихзнакомых никак не назовешь догматиками. Тем же, кто предпочитаетговорить и думать строго в рамках христианского канона, могу выразитьлишь сожаление и пообещать не лезть в их дела.

Менявсегда привлекали трансцендентальные мистические учения во всехрелигиях. Я с трепетным волнением в сердце отзывалась на словалюбого, кто утверждал, что Бог не живет в догматических рамкахсвященных писаний, не восседает в небе на троне, а обитает где-тосовсем рядом с нами — гораздо ближе, чем мы можем предположить,наполняя наши сердца своим дыханием. И я благодарна всем, комуудалось заглянуть в самый центр собственного сердца и кто вернулся вмир, чтобы сообщить всем нам, что Бог — это состояниебезусловной любви. Во всех мировых религиозных традициях всегда былимистики-святые и просветленные, и все они описывали один и тот жеопыт. К сожалению, для многих дело кончилось арестом и казнью. И всеже я отношусь к ним с глубоким трепетом.

Посуществу, того Бога, к которому я пришла, очень легко описать. Был уменя когда-то песик. Бездомный, из приюта. Он был помесью примернодесяти разных пород, и от каждой из них взял самое лучшее. Пес былкоричневого цвета. И когда люди спрашивали, что это за собака, явсегда отвечала одинаково: «Это коричневый пес». Так и навопрос, в какого Бога я верю, отвечаю просто: «В хорошегоБога».

4

Конечно,с той ночи, когда я заговорила с Богом впервые в ванной на полу, уменя было немало времени, чтобы сформулировать мнение о Всевышнем. Нотогда, в самом эпицентре мрачного ноябрьского кризиса, мне было не дотеологических рассуждений. Меня интересовало только одно: как спастисвою жизнь. Наконец я поняла, что достигла того состояниябезнадежного, самоубийственного отчаяния, когда некоторые как раз ипросят о помощи Бога. Кажется, я читала об этом в книжке.

И вотсквозь рыдания я обратилась к Богу и сказала что-то вроде: «Привет,Бог. Как дела? Меня зовут Лиз. Будем знакомы».

Да-да, яобращалась к Богу так, будто нас только что представили друг другу навечеринке. Но каждый говорит, как может, а я привыкла, что знакомствоначинается именно с этих слов. Мне даже пришлось одернуть себя, чтобыне добавить: «Я ваша большая поклонница…»

—Извини, что так поздно, — добавила я. — Но у менясерьезные проблемы. И прости, что раньше не обращалась к Тебенапрямую, хотя всегда была безмерно благодарна за все то хорошее, чемТы наградил меня в жизни.

При этоймысли меня накрыла новая волна рыданий. Бог ждал. Я взяла себя в рукии продолжила:

—Молиться я не умею, да Ты и сам видишь. Но не мог бы Ты мне помочь?Мне очень нужна помощь. Я не знаю, что делать. Мне нужен совет.Пожалуйста, подскажи, как поступить. Скажи, что мне делать. Скажи,что мне делать…

Так всямоя молитва свелась к одной простой просьбе — «скажи, чтомне делать». Я повторяла эти слова снова и снова. Уж не знаю,сколько раз. Но молилась я искренне, как человек, чья жизнь зависитот ответа. И плакала.

А потомвсе резко прекратилось.

Я вдругпоняла, что больше не плачу. Не успела я довсхлипывать, как слезыисчезли. Печаль улетучилась, как в вакуумную дыру. Я отняла лоб отпола и удивленно села, отчасти ожидая увидеть некое великое божество,которое осушило мои слезы. Однако в ванной я была одна. Но при этомрядом со мной ощущалось что-то еще. Меня окружало нечто, что можноописать как маленький кокон тишины — тишины столь разреженной,что боязно дышать, чтобы не разрушить ее. Меня окутал полный покой.Не помню, когда в последний раз мне было так спокойно.

А потом яуслышала голос. Не паникуйте — то не был зычный Божий глас, какв голливудских фильмах в озвучке Чарлтона Хестона. И он не приказывалмне построить бейсбольное поле на заднем дворе.[2] Это был мой голос,и доносился он изнутри. Но я никогда не слышала, чтобы мой внутреннийголос был таким мудрым, спокойным и понимающим. Мой собственный голосмог бы звучать именно так — будь моя жизнь наполнена любовью иопределенностью. Невозможно описать, какой заботой и теплом былпроникнут этот голос, который дал мне ответ и навсегда избавил отсомнений в существовании божественного.

Онсказал: «Иди спать, Лиз».

И явздохнула с облегчением.

Сразустало ясно, что это и есть единственный выход. Ведь любой другойответ показался бы мне подозрительным. Вряд ли я поверила бы хотьодному слову, если бы раскатистый бас вдруг произнес: «Тыдолжна развестись с мужем!» или «Ты не должна разводитьсяс мужем!» В этих словах нет истинной мудрости. Истинно мудрыйответ — единственно возможный в данный момент, а в ту ночьединственно возможным выходом было пойти спать. Иди спать, сказалвсеведущий внутренний голос, потому что тебе необязательно знатьглавный ответ прямо сейчас, в три часа ночи, в четверг, в ноябре. Идиспать, потому что я люблю тебя. Или спать, потому что единственное,что тебе сейчас нужно, — хорошо отдохнуть и позаботиться о себедо тех пор, пока не узнаешь ответ. Иди спать, и, когда разразитсябуря, у тебя хватит сил ей противостоять. А бури не избежать, моямилая. Она придет очень скоро. Но не сегодня. Поэтому… Идиспать, Лиз.

Междупрочим, этому эпизоду свойственны все типичные признаки опытаобращения в христианство: душа, погруженная в глубокие сумерки,мольба о помощи, голос свыше, чувство перерождения. Но для меня этоне было обращением в традиционном смысле слова — то естьперерождением, или спасением. Я бы скорее назвала случившееся в туночь началом религиозного общения. То были первые слова открытого исулящего открытия диалога, который в конечном счете приблизил меня кБогу.

5

Если бы язнала, что мое и без того плачевное положение обернется еще болееплачевным (как сказала однажды Лили Томлин), вряд ли бы я спала таккрепко той ночью. Но спустя семь месяцев, которые дались мне оченьтяжело, я все-таки ушла от мужа. Приняв решение, я думала, что худшеепозади. Как оказалось, мало я знала о разводах.

Помнюодин комикс в «Нью-Йоркере»: женщина говорит подруге,мол, хочешь узнать мужчину получше, разведись с ним. У меня, конечно,все вышло наоборот. Я теперь могу давать такой совет: хочешь, чтобыкто-то стал тебе совсем незнакомым человеком — разведись с ним.Или с ней. Потому что именно это произошло у нас с мужем. Кажется, мыоба были ошарашены тем, как быстро два самых близких в мире человекамогут превратиться в незнакомцев, совершенно неспособных найти общийязык. Причиной отчуждения стало наше поведение: мы оба делали то,чего другой никак не мог ожидать. Муж ни на секунду не могпредставить, что я действительно от него уйду, а я, даже в страшныхснах, не могла вообразить, что он приложит все усилия, чтобызатруднить этот процесс.

Яискренне верила, что, когда объявлю мужу о своем решении, мы вмомент, буквально за пару часов, решим все финансовые вопросы. Ипонадобится нам для этого всего лишь калькулятор, немного здравогосмысла и искреннее пожелание счастья тому человеку, который ещенедавно был любимым. Я думала, мы продадим дом и разделим доходпятьдесят на пятьдесят; мне и в голову не приходило, что все можетсложиться иначе. Но мужу мое предложение показалось несправедливым.Тогда я повысила ставки и предложила другой расклад: пусть забираетвсе, а мне останутся лишь угрызения совести. Но даже это его неустраивало. Тут я растерялась. О чем еще договариваться, когда я итак предложила отдать все? Мне ничего не оставалось, как ждатьвстречного предложения. Я не смела думать, что имею право хоть нацент из заработанного мною за последние десять лет, — так мнебыло стыдно, что я бросила семью. Мало того, недавно приобретенныедуховные знания не позволяли мне вступать в стычки. Моя позиция былатакой: я не стану ни защищаться, ни враждовать с ним. Очень долго,несмотря на советы всех, кому была небезразлична моя судьба, я дажене хотела обращаться к адвокату, потому что считала это проявлениемвраждебности. Я хотела быть как Ганди. Как Нельсон Мандела. Не знаятогда, что и Ганди, и Мандела сами были адвокатами.

Шлимесяцы. Я застряла в неизвестности и ждала, когда же стану свободной,когда мне наконец предъявят условия. Мы жили отдельно (он переехал вквартиру на Манхэттене), но ситуация оставалась неразрешенной.Копились счета, простаивала карьера, ветшал наш дом, но муж прерывалмолчанку лишь для того, чтобы изредка напомнить мне, какая яэгоистичная дура.

А ведьбыл еще и Дэвид.

Моипереживания из-за Дэвида, в которого я влюбилась перед тем, как уйтиот мужа, во много раз приумножили осложнения и боль от многолетнегоскандального развода. Говоря, что «влюбилась» в Дэвида, яимею в виду, что нырнула в его объятия после расставания с мужем, какциркач из мультика ныряет с высокой платформы в маленький стакан сводой, умещаясь в нем целиком. Сбежав от мужа, я цеплялась за Дэвида,как американский солдат за последний вертолет из Сайгона. Он был моейнадеждой на спасение и счастье. Конечно же я его любила. Если бы язнала словечко, способное охарактеризовать эту любовь глубже, чем«отчаянная», я бы ввернула его тут. От отчаянной любви,знаете ли, всегда самые большие трудности.

Сразупосле того как я ушла от мужа, мы с Дэвидом стали жить вместе. Дэвидбыл — и остается — достойным восхищения. УроженецНью-Йорка, актер и писатель, огромные карие глаза с влажным блеском —типично итальянские глаза, от которых у меня мурашки бегут по коже(кажется, я уже говорила). Дэвид разбирался в жизни и ни от кого независел, был вегетарианцем и умел красочно материться; занималсядуховными практиками и знал, как обращаться с женщинами; не признавалавторитетов, писал стихи, занимался йогой. Баловень судьбы изнью-йоркского пригорода, он производил неизгладимое впечатление.Незабываемое. По крайней мере, на меня. Когда моя подруга Сьюзанвпервые услышала, как я его расхваливаю, ей было достаточно одноговзгляда на мое горячечное лицо, чтобы сказать: «Ну ты и попала,детка».

Дэвидиграл в пьесе по мотивам моих рассказов — так мы ипознакомились. Его герой родился в моем воображении, что уже кое очем говорило. Ведь когда ты отчаянно влюблена, иначе и быть не может.Отчаянно влюбленные люди всегда воспринимают своих возлюбленных каквымышленных героев и требуют, чтобы они были именно такими, как имнужно, а когда те отказываются выполнять предназначенную роль,чувствуют себя несчастными.

Но каквесело нам было вместе в первые месяцы, когда Дэвид все еще был моимромантическим героем, а я — его ожившей мечтой! Никогда недумала, что двое людей могут быть настолько совместимы, что ониспособны так волновать друг друга. Мы даже придумали собственный языкУезжали то на день, то надолго в настоящее дорожное путешествие.Взбирались на вершины, ныряли на самое дно, планировали совместныекругосветные экспедиции. Даже в очереди в Департамент автотранспортанам было веселее, чем большинству людей в медовый месяц. Мы дали другдругу одинаковые прозвища, и теперь нас было не различить. Мы ставилицели, давали клятвы и обещания и вместе готовили ужины. Он читал мневслух и стирал мои вещи. (Когда это случилось впервые, я дажепозвонила Сьюзан поделиться своим потрясением от только чтоувиденного чуда. Это было все равно что увидеть верблюда, звонящегоиз телефонной будки. Я воскликнула: «Мужчина только чтопостирал мое белье! А нижнее белье выстирал вручную!» На чтоСьюзан снова ответила: «Ну ты и попала, детка».)

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры