С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 985-4517

Пигля. Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочкиСкачать


Автор: Винникот Д.

Волшебная сказка о психоаналитическом лечении маленькой девочки

“Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той...”

Б.Л. Пастернак

“Пигля” является настольной книгой уже для нескольких поколений терапевтов, работающих с детьми, и о ней, без сомнения, можно и хочется написать отдельную книгу. Недаром даже в этом издании данное предисловие является третьим. В нем мне хотелось бы, не останавливаясь на интереснейших вопросах, связанных с “Пиглей” как конкретным клиническим материалом детского психоанализа, сказать несколько слов о том, чем она может послужить для понимания психоанализа как такового.

Наверное, не случайно первая интерпретация, которую доктор Винникотт дает девочке Пигле (когда ей было два с половиной года), и одна из последних в последней сессии — про сон — удивительно похожи тем, что совершенно не понятно, откуда они берутся. То есть, когда интерпретация уже сделана, и тем более после того, как реакция пациентки позволяет сделать вывод о том, что догадка была верной, кажется, что все вполне логично. Но, если вернуться на шаг назад, идеи психотерапевта и его понимание происходящего кажутся чем-то на грани волшебства.

В большей или меньшей мере это относится и ко всей работе Винникотта и его мужественной и умной маленькой пациентки и является удивительным свидетельством того, какой виртуозности и в то же время простоты и естественности может достигать психоанализ в лучших своих проявлениях.

Всю работу целиком можно рассматривать как метафору психоанализа. Причем и отдельно взятого взрослого психоанализа длительностью в тысячу сессий, с началом, концом и специфическими феноменами, и всего современного психоанализа в целом. Создается впечатление (как при чтении “Толкования сновидений” Фрейда), что почти не существует психоаналитических идей, истоки которых в какой бы то ни было форме не были бы представлены здесь. Обнаружение таких связей делает чтение “Пигли” еще более увлекательным.

В этом отношении интересно, например, следующее высказывание Винникотта: “Для ребенка этого возраста невозможно понять смысл игры, если он в нее не вовлечен и не играет с удовольствием. Важным принципом является то, что аналитик должен дать развиться удовольствию, прежде чем использовать содержание игры для интерпретаций”. Даже на первый взгляд понятно, что эта фраза не является просто технической рекомендацией по аналитической работе с детьми определенного возраста. Сказанное Винникоттом в полной мере относится и к взрослому анализу, где место игры занимает то, что разыгрывается в трансферентных отношениях. Чтобы ребенок получал удовольствие от игры, он должен чувствовать, что взрослый, с которым он играет, также вовлечен в эту игру. Согласно современным психоаналитическим представлениям, пациент знает (не может не знать и ему полезно знать), что аналитик вовлечен в отношения с ним. Большинство психоаналитиков называют это контрпереносом. Сам психоанализ — принципиально — осуществляется в отношениях, а в значительной степени как раз и заключается в них. И в “Пигле” Винникотт почти в реальном времени показывает нам, как это происходит в сказках со счастливым концом.

Недаром некоторые пациенты говорят нам: “Я хочу, чтобы Вы были для меня доктором Винникоттом”.

Мария Тимофеева

Предисловие

В настоящей книге представлены дословные выдержки из записок психоаналитика о лечении ребенка. Они дают читателю редкую возможность проникнуть в таинства врачебного кабинета и наблюдать за работой терапевта с ребенком. Хотя эта книга имеет особую ценность для лиц, профессионально занимающихся детьми, она представляет интерес и для всех, кто связан с детьми и их развитием.

Особый интерес “Пигля” представит для тех, кто знаком с трудами ныне покойного доктора Винникотта. Его комментарии и другие эпизодические заметки для читателя дают описание хода лечения и теоретические разъяснения происходящего. То, что он сказал и как выразил это, ярко иллюстрирует его вклад в психоаналитическую теорию и технику лечения детей. Но это не тяжеловесный учебник. Это — живой рассказ о двух людях, работающих и играющих вместе с намеренной интенсивностью и удовольствием. С точки зрения Винникотта, “для ребенка такого возраста невозможно понять смысл игры, если, прежде всего, он в эту игру не играет и не получает от этого удовольствия”. Именно через удовольствие можно справиться с тревогой и сдерживать ее в целостном опыте (“Тринадцатая консультация”).

Читатели почувствуют то удовольствие, которое сам Винникотт получает от игры с ребенком. Он ощущает и принимает перенос, но делает гораздо больше: он его осуществляет, проигрывая различные отведенные ему роли. Драматизация внутреннего мира девочки позволяет ей переживать и играть с теми фантазиями, которые больше всего ее беспокоят. Это происходит с малых дозах и в обстановке, достаточно безопасной благодаря искусству терапевта. Творческая напряженность в переносе и уровень беспокойства и тревоги ожидания удерживаются в переделах возможностей ребенка, так что игра может продолжаться.

Доктор Винникотт приспосабливал свою технику к требованиям каждого конкретного случая. Если был нужен и возможен полный психоанализ, он этот анализ проводил. При иных обстоятельствах он варьировал свою технику от регулярных сеансов лечения до сеансов “по требованию”, либо до единовременных или расширенных терапевтических консультаций. В данном случае использовался метод работы “по требованию”.

В рукописи настоящей книги доктор Винникотт пометил, что ему нужно сделать комментарий о том, как он работал с родителями пациента. К сожалению, он так и не написал его полностью, но схематические заметки дают некоторое представление о его рабочих взаимоотношениях с ними. В заметках доктора Винникотта говорится: “Разделить материал с родителями — не семейная терапия — не обсуждение истории болезни, — а partage (разделенный, совместный) психоанализ. С их стороны никакого подрыва доверия и никакого вмешательства”.

В другой пометке указывается, что и разделение с родителями имеющегося материала, и чередование собеседований создавали условия для предотвращения монополии на данный материал, и тем самым для свободного развития отношений пациентки со своими родителями в ходе целостного терапевтического процесса. Читатели должным образом оценят тот факт, что в случае с “Пиглей” речь идет о родителях — профессионалах, знакомых с психотерапией. Их участие имело первостепенное значение для итогов этой работы.

Терапия проводилась в течение двух с половиной лет, причем встречи происходили не часто. В перерывах между ними пациентка зачастую отправляла весточки и рисунки в письмах своих родителей, тем самым сообщая доктору Винникотту, как она себя чувствует. Чрезвычайно важным для решения данной терапевтической задачи было то, что непосредственные встречи организовывались по просьбе ребенка, и эта техника имела исключительное значение для поддержания отношений. Интенсивный перенос сохранялся в течение всего курса и в конечном счете был разрешен трогательным и убедительным образом к взаимному удовлетворению.

Клэр Винникотт,

Р.Д. Шеперд

Комиссия по изданию трудов Винникотта

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО РЕДАКТОРА

Представить настоящую книгу ныне покойного доктора Дональда В. Винникотта для меня — привилегия и честь. Он написал этот проникновенный и завораживающий клинический документ и отложил его за несколько лет до того, как решился представить его каким-либо читателям, кроме г-жи Клэр Винникотт и родителей своей маленькой пациентки. Я узнал о рукописи во воле случая, устроить который мог только такой человек, как Винникотт, за полтора года до своей смерти в 1971 году. Записи наших продолжительных дискуссий с ним в течение лета 1969 года и наша последующая переписка в целях содействия ему в подготовке книги к изданию послужили мне ориентиром при ее редактировании. Многое из того, что только он мог сделать и намечал сделать, если бы у него хватило времени пересмотреть некоторые отрывки и раскрыть краткие пометки, останется несделанным, дабы сохранить данное произведение в той форме и том стиле, которые изначально установил для него Винникотт. Однако и в том виде, в каком он сделан, ему, вероятно, суждено остаться красноречивым примером редкой клинической проницательности и бесценной иллюстрацией теории и техники одного из выдающихся и творчески мыслящих мастеров психоаналитического лечения ребенка в действии.

Видимо, следует сказать несколько слов о самом Винникотте, особенно для тех читателей, которым, возможно, не довелось познакомиться с его биографией. Будучи сыном типично английских родителей, выросшим в благоприятной среде, Винникотт получил медицинское образование, когда ему было немногим более двадцати лет. Он начал свою карьеру педиатра, работая врачом в Детской больнице Пэддингтон Грин в Лондоне, где в течение примерно сорока лет, по его подсчетам, наблюдал около 60000 матерей и детей. Вскоре после того, как Винникотт стал практикующим педиатром, он обратился к Эрнесту Джонсу*, который направил его на психоанализ к Джеймсу Стрэчи. Вспоминая об этих годах, Винникотт пишет: “В то время я начинал работать врачом-консультантом по педиатрии, и вы можете себе представить, как увлекательно было изучать бесчисленные истории болезни и получать от необученных родителей из “больничных классов” все необходимые подтверждения психоаналитических теорий, которые обретали для меня смысл в ходе моего собственного анализа. В то время больше не было ни одного психоаналитика, который был бы одновременно и педиатром, и поэтому в течение двух или трех десятилетий я был одиночным явлением*.

Слава и всемирная известность пришли к доктору Винникотту в течение последних пятнадцати лет его жизни. Он не основывал своей школы и не возглавлял никакой группы последователей, которые пропагандировали бы его теории. Он завоевал признание своей скромной, но непосредственной манерой и простым, но неповторимым стилем, в котором представлял свои выводы. В письменной и устной форме он давал яркие примеры своей фактической работы — убедительные свидетельства своих выводов — научным кругам и журналам для специалистов по психиатрии и психоанализу, а еще чаще — гораздо более широким кругам родителей, социальных работников, учителей и всех людей, имеющих какое-либо отношение к воспитательным, психиатрическим и детским лечебным учреждениям. Винникотт внес свой исторический вклад в науку о природе человека благодаря окрытию значения того, о чем люди давно знают, не сознавая или не учитывая значения этого знания для развития и формирования человека. Даже не доведенная до последнего дня библиография его опубликованных книг и работ содержит 190 названий**. Чтобы вкратце обобщить хотя бы главные темы такого объемного вклада потребовалась бы целая книга, но изложение его сути можно почерпнуть из введения Масуда Хана к новому изданию собрания сочинений Винникотта “Через педиатрию к психоанализу”***.

Будучи одним из моих наиболее уважаемых учителей, Дональд Винникотт в течение почти двадцати лет был для меня другом и консультантом. Поскольку каждый раз, отправляясь на Международный психоаналитический конгресс в Европе, я обычно проезжал через Лондон, в июне 1969 года я написал Винникотту и спросил, не найдет ли он время для встречи и беседы до того, как мы оба окажемся очень заняты подготовкой к мастерским, предшествующим основной программе конгресса. Он быстро мне ответил, предложив провести вместе вечер по моем приезде в Лондон. Но в тот же день я получил от него еще одно маленькое письмо, в котором говорилось:

“У меня для Вас есть новость. Вы этого не знаете, но 22 июля с 14:30 до 16:14 Вы будете моим супервизором перед лицом всех гостей, которые соберутся на мастерской перед началом конгресса!

Дело в том, что из-за моей болезни некоторым моим студентам пришлось обращаться за супервизией к другим и у меня как раз сейчас нет студента с очень хорошим клиническим случаем для моей супервизии. Поэтому я попросил разрешения на супервизию, в которой объектом выступаю я сам, и прошу выполнить эту работу Вас.

Я представлю час психоанализа ребенка. Возможно, Вы найдете его довольно ужасным в качестве психоанализа, но это должно вызвать дискуссию. Я ожидаю это событие с энтузиазмом. Когда мы встретимся, я ознакомлю Вас с чем угодно еще, что Вам нужно знать, если необходимо. Я очень надеюсь, что Вы просто сделаете это”.

Вскоре после моего прибытия в Лондон, как-то вечером, после роскошного ужина, который нам приготовила Клэр, Винникотт рассказал мне о намеченном на 22 июля мероприятии, предложенном Британским психоаналитическим обществом, предшествующем основной научной программе конгресса. Когда я спросил, нет ли каких-либо заметок, которые я мог бы прочитать, чтобы ознакомиться со случаем, он полусерьезно сказал, что мне не нужно тратить время на подготовку и забивать голову какими бы то ни было деталями, кроме тех, которые он собирается представить и на которых я смогу основывать свои супервизорские замечания и вести открытую дискуссию на встрече. Лишь после обмена шутливыми репликами он вручил мне полный текст случая, отпечатанный на машинке, сказав при этом, что он еще не решил, какую часть представит аудитории.

Вернувшись в гостиницу, я, обеспокоенный возможной перспективой разочарования аудитории тем, что не Винникотт будет выступать с супервизией, а вместо этого сам будет объектом супервизии со стороны менее известного коллеги, наспех перелистал страницы рукописи, чтобы узнать что-нибудь о ее содержании и понять, как может пойти дискуссия после ее представления. И тут я понял, что напал на клад. То, что я прочел, вызвало во мне такое волнение и восторг, которые развеяли всю мою обеспокоенность и настроили меня на радостное ожидание предстоящего события. Эта рукопись и предлагается читателю в настоящей книге.

В большом амфитеатре все места были заняты, опоздавшим пришлось стоять. Судя по списку зарегистрировавшихся для участия в заседании, присутствовали психоаналитики со всех частей света, и только несколько человек из Англии, поскольку программа мастерской, предшествующей конгрессу, была предложена главным образом зарубежным гостям. Объяснив, почему он не будет демонстрировать собственную супервизию, а вместо этого явится ее объектом, Винникотт мягким голосом, в своей скромной манере приступил к изложению случая и представил работу, проделанную с пациентом на первом сеансе лечения. Один из вопросов, поднятых в последовавшей дискуссии, состоял в том, является ли психоанализом или психотерапией тип лечения, описанный Винникоттом и названный им “психоанализом по требованию”, с его нечастыми и нерегулярными сеансами. В ответ Винникотт обратил внимание на то, что он делал с переносом и с бессознательным, а не на формальные стороны психоаналитической ситуации или на частоту или регулярность сеансов психоаналитического лечения. В ходе дискуссии один нетерпеливый слушатель сказал довольно громким шепотом: “Если есть какие-либо сомнения в том, что это психоанализ, почему же тогда случай маленького Ганса* до сих пор считается одним из классических в психоаналитической литературе?” В своем введении к настоящей книге Винникотт рассматривает преимущества метода работы “по требованию”.

Дело в том, что свой взгляд на то, что такое психоанализ, Винникотт определил еще в 1958 году**, когда сказал: “Мне предложили выступить по вопросу о психоаналитическом лечении, а для того, чтобы это выступление уравновесить, одному моему коллеге было предложено выступить на тему об индивидуальной психотерапии. Я думаю, что у нас с ним одна исходная проблема: как отличать одно от другого? Лично я не могу провести такого различия. Для меня вопрос стоит так: имел ли терапевт какую-либо психоаналитическую подготовку или нет?

Вместо противопоставления этих двух предметов друг другу, мы могли с большей пользой противопоставить оба предмета детской психиатрии. Я лечил тысячи детей этой возрастной группы (латентный период) методом детской психиатрии. С сотнями я (как психоаналитик по образованию) использовал индивидуальную психотерапию. Примерно с 12—20 детьми этой возрастной группы я проводил психоанализ. Границы настолько расплывчаты, что я не могу быть точным”.

Несколько лет спустя (1962)* он вернулся к этой теме и сказал: “Мне нравится заниматься психоанализом и я всегда жду завершения анализа. Анализ ради анализа для меня лишен смысла. Я провожу психоанализ потому, что это то, что нужно пациенту, и его нужно доводить до конца. Если пациенту психоанализ не нужен, я делаю что-нибудь другое. При проведении психоанализа спрашивают: как много можно сделать? В моей клинической практике девиз такой: что собой представляет то малое, что нужно сделать?”

В заключение той же своей работы он пишет: “По моему мнению, наши цели при использовании стандартной техники не меняются, если мы интерпретируем психические механизмы, которые относятся к психотическим типам расстройств и примитивным стадиям эмоционального развития человека. Если наша цель по-прежнему состоит в том, чтобы формулировать зарождающееся сознательное с точки зрения переноса, значит мы занимаемся психоанализом; а если нет, то мы, будучи психоаналитиками, занимаемся чем-то иным, тем, что считаем соответствующим данному случаю. А почему бы и нет?”

Ицхак Рэмзи,

магистр гуманитарных наук,

доктор философии

Канзас, Топека, октябрь 1974 г.

ВВЕДЕНИЕ

Настоящая книга, выходящая под моей фамилией, частично написана родителями девочки, которую прозвали “Пиглей”*. Книга состоит из отрывков из их писем о Габриеле и моих клинических заметок, целью которых было дать подробное описание психоаналитических наблюдений. Я включил в нее и свои собственные комментарии, которые, надеюсь, не помешают читателю сформировать собственное суждение о представленном материале и его эволюции.

Всегда возникают сомнения, допустимо или нет публиковать личные подробности любого психоанализа, но в данном случае решение облегчает то, что речь идет о пациентке, которой в начале курса лечения было только два года и четыре месяца. Кроме того, беря на себя часть ответственности, родители утверждают, что данная публикация описания лечения не повредит Габриеле, если эта книга попадет ей в руки, когда она вырастет**.

Я не считаю это лечение законченным. Мне представляется сомнительным, что детский психоанализ следует полагать завершенным, когда пациент еще так молод, что процессы развития начинают преобладать, как только появляются успехи в анализе. В данном случае очевидно, что вначале определяющим фактором в ситуации является болезнь ребенка, поэтому улучшение клинического состояния легко объяснить как результат работы, проделанной в анализе.

Однако со временем ребенок начинает освобождаться от жесткой схемы организации защит, которая составляет болезнь, и тогда становится очень трудно провести различие между клиническим улучшением и эмоциональным развитием, между работой, проделанной при лечении, и ныне высвобожденными процессами взросления.

Родители связались со мной в январе 1964 года, когда Габриеле было два года и четыре месяца. Я принял Габриелу “по требованию” 14 раз, начиная с того времени, когда ей было два года и пять месяцев. Четырнадцатый сеанс лечения состоялся, когда ей было пять лет.

Поскольку ребенок жил на значительном расстоянии от Лондона, психоаналитическое лечение в данном случае проводилось “по требованию” и это влияет на вопрос об окончании лечения. Нет причин, чтобы не продолжать лечение “по требованию”, в том числе, возможно, периодически проводить его и в интенсивной форме. Нельзя и не нужно предсказывать отдаленное будущее. Однако в этой связи можно заметить, что психоаналитику свойственно более терпимо относиться к симптоматологии ребенка, чем это делают родители, которые склонны, раз уж ребенка начали лечить, считать, что лечение всегда необходимо возобновлять при появлении симптомов. Когда лечение ребенка начато, упускают из виду обширную симптоматологию всех детей, о которых заботятся в их собственных, достаточно благополучных семьях. Лечение ребенка фактически может помешать проявлению очень ценного качества, свойственного семье, которое состоит в умении мириться и справляться с клиническим состоянием ребенка, свидетельствующим об эмоциональном напряжении и временной задержке эмоционального развития или даже самого факта развития.

В этом отношении методика лечения “по требованию” имеет преимущества перед практикой ежедневных приемов пять раз в неделю. С другой стороны, не следует считать компромисс ценной находкой; психоанализ ребенка должен производиться либо в ходе ежедневных сеансов, либо в процессе приемов по требованию. Сеансы лечения один раз в неделю, ставшие почти общепринятым компромиссом, имеют сомнительную ценность, как нечто, находящееся между двумя стульями и не позволяющее вести по-настоящему глубокую работу.

Возможно, читатель найдет удачными описания клинического состояния ребенка в письмах родителей, написанных в промежутках между сеансами лечения. Из этих описаний, сделанных без всякой мысли о публикации, а просто для информирования психоаналитика, видно, что после первых двух сеансов болезнь Габриелы приобрела более доминирующие черты и “организовалась” как ясный паттерн болезни. Затем постепенно паттерн болезни до некоторой степени разрешился, открыв путь ряду стадий развития, которые потребовалось прорабатывать вновь, хотя они определенно были удовлетворительно пройдены Габриелой уже в младенческом возрасте, т.е. до следующей беременности ее матери. Однако именно из описания психоаналитической работы читатель может увидеть здоровую основу личности этого ребенка — качество, которое всегда было очевидным для психоаналитика, даже когда с клинической и бытовой точек зрения ребенок был действительно болен. Лечение обладало своей собственной динамикой, которая была очевидной с самого начала и несомненно усиливалась доверием к психоаналитику со стороны родителей и пациентки. Описания проделанной работы свидетельствуют о том, что с самого начала Габриела пришла, чтобы работать, и всякий раз, приезжая на лечение, она имела проблему, которую была в состоянии проявить. В каждом случае психоаналитик чувствовал, что ребенок информирует его о конкретной проблеме, хотя было немало случаев неопределенной, казалось, лишенной ориентации игры, поведения и разговора. Эти фазы неопределенной игры очевидно представляли собой важный фактор в том смысле, что из этого хаоса возникало ощущение направленности и ребенок становился способен коммуницировать, исходя из своей реальной потребности — той потребности, которая побуждала девочку просить о следующем приеме. Я преднамеренно оставил неясную часть материала неясной, какой она была для меня, когда я вел свои записи.

Д.В. Винникотт,

член Королевской коллегии врачей

22 ноября 1965 г.

ПАЦИЕНТКА

Выдержка из первого письма от родителей,

написанного матерью

4 января 1964 года

“Не могли бы Вы найти время принять нашу дочь, Габриелу, которой два года и четыре месяца? Некая обеспокоенность не дает ей уснуть по ночам и иногда, видимо, сказывается на общем качестве ее жизни и отношениях с нами, хотя и не всегда.

Вот несколько фактов.

О ней трудно говорить как о маленьком ребенке; она производит впечатление человека с большими внутренними ресурсами. О кормлении сказать почти нечего; оно, кажется, проходило легко и естественно, как и отнятие от груди. Я кормила ее грудью до девяти месяцев*. Она отличалась большой “устойчивостью”, когда училась ходить, — редко падала, а если и падала, то почти не плакала. С самого раннего возраста проявляла сильные, страстные чувства по отношению к отцу, но была несколько своевольной с матерью.

Когда Габриеле был год и девять месяцев, у нее появилась сестренка (которой сейчас семь месяцев), что, я считаю, было слишком рано для нее. И, думается, сам этот факт, а также наша тревожность, связанная с ним, вызвали большие изменения в ней**.

Она легко впадает в скуку и депрессию, что раньше не проявлялось, и внезапно становится очень чувствительной к отношениям с окружающими и особенно к своей идентичности. Острый дистресс и явная ревность к своей сестре длились недолго, хотя дистресс был очень острым. Теперь оба ребенка находят друг друга очень забавными. К своей матери, чье существование она, казалось, почти игнорировала, Габриела относится с гораздо большей теплотой, хотя и порой с большей злобой. Она стала явно сдержанней по отношению к отцу.

Я не буду обременять вас другими подробностями, но просто расскажу вам о фантазиях, которые заставляют Габриелу звать нас до поздней ночи.

У нее есть черные мама и папа. Черная мама приходит к ней по ночам и говорит: “Где мои ням-нямки?” (От слова “ням” = кушать. Она показывает на свои грудки, называя их ням-нямками, и тянет их, чтобы сделать побольше). Иногда черная мама сажает ее на горшок. Черная мама, которая живет у нее в животике и с которой можно разговаривать по телефону, часто болеет и ее трудно вылечить.

Вторая часть фантазий, которая проявилась еще раньше, — о “бабаке”. Каждую ночь она без конца зовет и просит: “Расскажи мне о бабаке, все о бабаке”. Черные мама и папа часто в бабаке — вместе или кто-то один. Очень редко появляется и черная Пигля (мы зовем Габриелу “Пиглей”).

Совсем недавно она каждую ночь сильно царапала себе лицо.

Часто она кажется очень живой, непосредственной и вполне активной, но мы подумали о том, чтобы попросить вас о помощи в данный момент, опасаясь, как бы она не ожесточилась из-за своего дистресса, считая это единственным способом справиться с ним”.

Отрывок из письма матери

“С тех пор, как я написала вам, дела нисколько не поправились. Пигля редко играет, сосредоточившись, даже редко позволяет себе быть собой, она либо “баба”, либо, чаще всего, “мама”. “Пига ушла, пошла к бабаке. Пига черная. Обе Пиги — плохие. Мама, поплачь о бабаке!”

Я сказала ей, что написала доктору Винникотту, “который хорошо разбирается в бабаках и черных мамах”; с тех пор она прекратила ночные мольбы: “Расскажи мне о бабаке”. Дважды она, как бы ни с того, ни с сего, просила меня: “Мама, отвези меня к доктору Винникотту”.

ПЕРВАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

3 февраля 1964 года

“Пиглю” привезли родители, и сначала мы все на некоторое время собрались в кабинете. Габриела выглядела серьезной, и как только она появилась в дверях, мне стало очевидно, что она приехала работать.

Я отвел всех троих в приемную, а затем попытался увести Пиглю обратно в мой кабинет. Она не проявила особой готовности к этому переходу и, пока мы шли, сказала своей матери: “Я слишком стесняюсь!”

Поэтому я позвал мать вместе с ней, но сказал, чтобы она ни в чем не помогала, и она села на кушетку рядом с Пиглей. К этому времени я уже подружился с плюшевым мишкой, который сидел на полу у моего письменного стола. Теперь я находился в задней части комнаты и, сидя на полу, играл с игрушками. Я сказал Пигле (которую фактически не видел): “Принеси сюда мишку, я хочу показать ему игрушки”. Она тут же принесла мишку и стала помогать мне знакомить его с игрушками. Затем она стала играть с ними уже сама, в основном извлекая из груды части игрушечных поездов. Она все время говорила: “Я достала... (и называла, что именно)”. Минут через пять мать выскользнула в приемную. Мы оставили дверь открытой, что было важно для Пигли, которая проверяла обстановку. Потом стала повторять: “Вот еще один ... а вот еще один”. Это говорилось в основном о грузовиках и паровозах, но, казалось, о чем именно, было неважно. Поэтому я использовал ее реплики как коммуникацию: “Еще один ребенок. Детка-Сузи”*. Очевидно, это было правильно, ибо она тут же стала мне рассказывать о появлении на свет Детки-Сузи так, как она это помнила: “Я была ребеночком. Лежала в кроватке. Спала. Только-только пососала из бутылочки”. Потом что-то насчет лизания, как я подумал. И я спросил: “Говоришь, ты лизала?” А она: “Нет, не лизала”. (На самом деле, как я выяснил позднее, у нее никогда не было бутылочки, но она видела малыша, изображенного на бутылке). Тогда я повторил: “А потом был другой ребенок”, помогая ей продолжить рассказ о рождении.

Затем она взяла круглый предмет с крестовиной, который когда-то был частью вагонной оси, и сказала: “Откуда это?” Я ответил, исходя из практических соображений, а затем спросил: “А откуда появился ребенок?” Она ответила: “Из кроватки”. При этом она взяла фигурку мужчины и попыталась посадить ее в автомобильчик на сиденье водителя. Фигурка была слишком большая и не умещалась; девочка попыталась впихнуть ее через окошко или еще как-нибудь.

“Не лезет; застряла”. Затем она взяла маленькую палочку, просунула ее через окошко и заметила: “А палочка проходит”. Я сказал что-то насчет мужчины, который вставляет что-то в женщину, чтобы делать детей. Она сказала: “У меня есть кошка. В следующий раз я принесу котеночка, в другой день”.

В этот момент ей захотелось к матери и она открыла дверь. Я сказал что-то про разговор с мишкой. Появилась некоторая тревожность, с которой надо было что-то делать. Я попытался это выразить: “Ты напугалась; тебе снятся страшные сны?” — “О бабаке”, — ответила она. Это слово ее мать уже называла мне в связи с малышкой, Деткой-Сузи.

В это время Габриела сняла ленточку с игрушечного барашка и обернула ее вокруг своей шеи. Кажется, я спросил ее: “А что ест бабака?” — “Не знаю”, — ответила она. “Я взяла голубой... ой, нет, это воздушный шарик”. (Габриела привезла с собой спущенный шарик, собственно, игра и началась с того, что она тщетно орудовала с этой вещицей, о которой сейчас говорила).

Она взяла маленькую электрическую лампочку с матовой поверхностью, на которой было нарисовано мужское лицо. Сказала: “Нарисуй человечка”. Я нарисовал мужское лицо на лампе еще раз. Габриела взяла пластмассовые корзиночки для клубники и сказала: “Можно я что-нибудь положу сюда?” Затем стала все складывать в коробочки, очень целенаправленно. Вокруг было множество мелочей и штук восемь разных коробок. Я заметил по этому поводу: “Ты делаешь детей, как стряпаешь, собирая все вместе”. Она ответила что-то вроде: “Я должна все прибрать. Нельзя оставлять беспорядок”.

В конце концов абсолютно все, вплоть до самой мелкой вещички, было собрано и сложено в эти шесть коробок. Я думал, как же мне сделать то, что мне нужно было сделать, и я довольно неуместно затеял разговор о черной маме: “Ты когда-нибудь сердишься на маму?” Я связал мысль о черной маме с ее соперничеством с матерью, поскольку они обе любят одного и того же мужчину — папу. Было совершенно очевидно, что она глубоко привязана к своему отцу, и такая интерпретация была вполне обоснована. На определенном уровне это должно быть правдой.

Прибрав все, Габриела произнесла: “Я хотела бы привести сюда папу и маму”. Выходя в приемную, она сказала: “Я убралась”.

В течение всего этого времени Габриела вместе со мной складывала игрушки под полку, в том числе и своего собственного мишку, и мы снова завязали бант у барашка на шее.

Затем я побеседовал с матерью, пока отец присматривал за Пиглей в приемной.

Беседа с матерью

Мать сказала, что в последнее время здоровье Пигли резко ухудшилось. Она не капризничала и хорошо относилась к маленькой. То, что произошло, трудно описать. Но она не была сама собой. Фактически, она отказывалась быть самой собой и так и говорила: “Я мама. Я малышка”. К ней нельзя было обратиться, как к ней самой. Она начала лепетать не свойственным ей высоким голосом. Когда она говорила серьезно, голос был намного ниже. Младенцем Пигля была необыкновенно самодостаточна. Когда родилась Сусанна, мать тут же осознала, что Пигле требуется гораздо больше внимания. В доме пели песенку, которая ассоциировалась с младенчеством Пигли*, но когда недавно родители запели ее, она горько заплакала и сказала: “Перестаньте. Не пойте эту песню”. (Со мной она напевала одну мелодию и была очень довольна, когда я говорил: “Проплывают мимо корабли”, я узнал, что этой песне ее научил отец.)

Песня, которая ей не нравилась, была немецкой песней с искусственно подобранными английскими словами и была, очевидно, тесно связана с близким отношением матери к ребенку. Родным языком ее матери был немецкий; отец же был англичанином.

В отношении “черной мамы” и “бабаки” мне еще не все было ясно. Кошмары Пигли могут быть и о “бабаке”, и о поезде.

Этот ребенок не был приучен к горшку, но когда в доме появился новый младенец, она научилась им пользоваться за неделю. Она была из тех детей, которые сначала не говорят, но затем внезапно начинают разговаривать свободно. Девочка раньше все время играла, но с переменой обстановки у нее развилась тенденция лежать в кроватке и сосать большой палец, и при этом совсем не играть. У нее было отличное чувство равновесия, но после произошедших в ней перемен она стала падать, плакать и обижаться. Вела себя своевольно. Матерью только понукала. С шести месяцев обожала отца и уже тогда говорила: “Папа!” Но вскоре забыла это слово, либо просто не могла больше его произносить. С началом перемен, казалось, стала воспринимать мать как отдельного человека, прониклась любовью к ней, и в то же время стала сдержанней по отношению к отцу.

Несколько дней спустя из телефонного разговора с матерью я узнал, что после консультации Пигля, впервые после рождения сестры, позволила считать себя ребенком, вместо постоянного выражения протеста. Собственно, она улеглась в коляске и занялась бесчисленными бутылочками. Однако никому не разрешала называть ее Пиглей. Либо малышкой, либо матерью. Пигли были черные и плохие. “Я малышка”. Мать, похоже, чувствовала, что Габриела не так сильно страдала. Она нашла способ символизировать свои переживания, как мать это выразила. Родители чувствовали свою беспомощность. Они, казалось, были не в состоянии увидеть позитивные аспекты способности ребенка решить свои проблемы с помощью своих внутренних процессов. С другой стороны, были правы, считая ее нынешнее состояние неудовлетворительным.

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры