С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 944-4080

ЛюбовьСкачать


Автор: Льюис К.
Клайв Льюис

Клайв Льюис

 

Посвящается Чедду Уолшу

 

 

Да не умретлюбовь и не убьет.

Дж Донн

I. ВВЕДЕНИЕ

"Богесть любовь",- говорит евангелист Иоанн. Когда я в первый раз пыталсяписать эту книгу, я думал, что слова эти указывают мне прямой и простой путь. Ясмогу, думал я, показать, что любовь у людей заслуживает своего имени, если онапохожа на Любовь, которая есть Бог. И я разграничил любовь-нужду и любовь-дарТипичный пример любви-дара — любовь к своим детям человека, который работаетради них, не жалея сил, все отдает им и жить без них не хочет. Любовь-нуждуиспытывает испуганный ребенок, кидающийся к матери.

Яи не сомневался в том, какая из них больше похожа на Бога. Его любовь — дар.Отец отдает себя Сыну, Сын — Отцу и миру и, наконец, дарует Отцу самый мир вСебе и через Себя.

Любовь-нужданичуть на Бога не похожа. У Бога есть все, а наша любовь-нужда, по словуПлатона,- дитя Бедности. Она совершенно верно отражает истинную нашу природу.Мы беззащитны от рождения. Как только мы поймем, что к чему, мы открываемодиночество. Другие люди нужны и чувствам нашим, и разуму; без них мы не узнаемничего, даже самих себя.

Япредвкушал, как легко воздам хвалу любви-дару и сумею осудить любовь-нужду.Многое из того, о чем я собирался сказать, и сейчас кажется мне верным. Я исейчас считаю, что нуждаться в чужой любви — более чем недостаточно. Но теперья скажу за наставником моим Макдональдом, что и любовь-нужда — любовь. Всякийраз, как я пытался доказать мое прежнее мнение, я запутывался в противоречиях.На самом деле все оказалось сложнее, чем я думал.

Преждевсего, мы насилуем многие языки, включая наш собственный, когда отказываем любви-нуждев имени любви. Конечно, язык не назовешь непогрешимым водителем, но при всех своихнедостатках он накопил немало мудрости и опыта. Если вы с ним не посчитаетесь,он рано или поздно отомстит вам. Лучше бы не подражать Шалтаю-Болтаю и невкладывать в слова угод ного нам значения.

Крометого, надо быть очень осторожным, называя любовь нужду "простоэгоизмом". "Просто" — опасное слово. Конечно, любовь-нужда, каки все наши чувства, может быть эгоистичной. Жадное и властное требование любвибывает ужасным. Но в обычной жизни никто не сочтет эгоистом ребенка, которыйищет утешения у матери, не осудят и взрослого, который соскучился по своемудругу. Во всяком случае, это еще не самый страшный эгоизм. Иногда приходится подавлятьнужду в другом человеке, но никогда ни в ком не нуждается только отпетыйэгоист. Мы действительно нужны друг другу ("нехорошо быть человекуодному"), и в сознании это отражается как любовь-нужда. Иллюзорноеощущение, что одному быть хорошо, — плохой духовный симптом, как плохой симптом— отсутствие аппетита, поскольку человеку действительно нужно есть.

Носамое важное не это. Христианин согласится, что наше духовное здоровье прямопропорционально нашей любви к Богу; а эта любовь по самой своей природе состоитцеликом или почти целиком из любви-нужды. Понять это нетрудно, когда мы просимпростить наши грехи или поддержать нас в испытаниях. Но мало-помалу понимаешь,что все в нас — одна сплошная нужда; все неполно, недостаточно, пусто, всевзывает к Богу, Который только и может развязать связанное и связатьразвязанное. Я не утверждаю, что другой любви мы к Нему не способны испытывать.Высокие духом расскажут нам, как вышли за ее пределы.Однако они же первыми скажут, что ведомые им высоты перестанут бытьистинно-благодатными, станут неоплатоническими, а там и бесовскими иллюзиями,как только ты сочтешь, что можешь жить ими и никакой нужды вБоге у тебя нет. "Высшее, — читаем мы в"Подражании Христу", — не стоит без низшего". Лишь очень смелоеи глупое создание гордо скажет Творцу: "Я — не нищий. Я люблю Тебя безвсякой корысти". Те, кто испытывал у. Богу любовь-дар, вслед за тем — нет,в то же время — били себя в грудь вместе с мытарем и взывали из своей немощи к единственному Дарующему. И Он не против.Он сам сказал: "Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные", ав Ветхом Завете — "Открой уста твои, и Я наполню их".

Выходит,что любовь нужда в самом сильном своем виде неотъемлема от высочайшего состояниядуха. И тут получается совсем странно. Человек ближе всего к Богу, когда он, вопределенном смысле, меньше всего на Бога похож. Разве похожинужда и полнота, немощь и власть, покаяние и праведность, крик о помощи ивсемогущество? Когда я до этого додумался, я остановился; прежний мойплан рухнул. И я стал думать дальше.

"Близостьк Богу" бывает разная. Во-первых, это сходство с Богом. Господь, мнекажется, дал сходство с Собою всему тварному. Пространство и время отражают Еговеличие, всякая жизнь плодоносит, как Он; животная жизнь действует, как Он,человек разумен, как Он, ангелы бессмертны и обладают интуитивным ведением. Вэтом смысле и хорошие люди, и плохие, и простые ангелы, и падшие больше похожина Бога, чем животные. Природа их "ближе" к Божественной природе. Ноесть и другая близость — можно ближе подойти к Богу. В этом смысле мы близки кБогу, когда верен наш путь к единению с Ним и иблаженству в Нем. Эти виды близости к Богу совпадают не всегда.

Прибегнемк аналогии. Представим себе, что мы идем через гору к той деревне, где стоитнаш дом. Мы взобрались на вершину и стоим прямо над деревней. Можно бросить вдом камень; но домой мы отсюда не попадем. Придется идти низом и сделать крюк впять миль. Чистое расстояние между нами и домом станет поначалу больше. Зато мысами будем ближе к тому, чтобы помыться и поесть.

Богвсемогущ и блажен. Он — Царь и Творец. Поэтому, вопределенном смысле, сильный, счастливый, творческий и свободный человек похожна Бога. Но никто и не думает, что эти качества хоть как-то связаны сосвятостью. Никакие богатства не станут пропуском в Царство Небесное.

Навершине мы близко от деревни, но, сколько там ни сиди, мы не приблизимся к водеи пище. Так и близость к Богу по сходству ограничена, закончена, закрыта, кактупик. А близость другая открыта, она увеличивается. Дано нам сходство или недано, примем мы его или не примем, благодатно оно или нет, "близостьприближения" нам заповедана. Все тварное похоже на Бога без своегосогласия, соработничать тут не нужно. Сынами Божьими становятся не так.Сыновнее сходство не портретное и не зеркальное. С одной стороны, оно больше,ибо в нем есть единство нашей воли с волей Божьей, с другой — гораздо меньше.Лучший богослов, чем я, учит, что наше подражание Богу в этой жизни должно бытьподражанием Христу. Образец наш — Иисус, не только на Голгофе, но и вмастерской, и на дороге, и в толпе, среди настойчивых просьб и бурных споров,которые не давали Ему ни отдохнуть, ни уединиться. Именно эта жизнь, такстранно непохожая на жизнь Божественную, не только похожа на нее — это она иесть, когда она здесь, на земле, в наших земных условиях.

Теперьобъясню, почему я счел нужным различить эти два рода близости к Богу. Слова евангелистауравновешивает в моем сознании фраза нынешнего автора (Дени де Ружмона):"Любовь перестает быть бесом только тогда, когда перестает бытьбогом". Скажем то же самое иначе: "…становится бесом, когдастановится богом". Без этого противовеса текст из Послания можно понятьневерно. Можно подумать, что любовь — Бог.

Надеюсь,каждый догадается, что имеет в виду Ружмон. Всякая человеческая любовь (чем онавыше, тем сильнее) склонна брать на себя Божественные полномочия. Она говориткак власть имеющий. Она учит нас не считаться с ценой,требует полного повиновения и внушает, что любое действие, совершенное радинее, законно и даже похвально. Про влюбленность это всем известно. Но такдействуют и привязанность, и дружба, каждая — на свой лад. Обо всем этом я будуговорить позже.

Сейчастолько скажу, что естественная любовь предъявляет эти кощунственные претензиине тогда, когда она мала и низка, а тогда, когда она, как говорили наши деды,"чиста и благородна". С влюбленностью и тут понятно. Жертвенная,романтическая влюбленность поистине кажется нам гласом Божьим. Простая похотьни за что не покажется; Похоть портит человека во многих смыслах — но не вэтом: ее не станешь чтить, как не станешь чтить желание почесаться. Когдаглупенькая мать балует ребенка (а на самом деле — себя), играет в живую куклу ибыстро устает, действия ее вряд ли "станут богом". Глубокая,всепоглощающая, пожирающая обоих любовь женщины,которая в полном смысле слова "живет для своего ребенка", богомстановится легко. И мне кажется, что патриотизм, подогретый пивом и духовыморкестром, принесет куда меньше вреда, чем "высокая любовь котчизне". Собственно, его легко перешибить другим напитком и другоймузыкой.

Чегоже еще могли мы ждать? Любовь не сочтет себя богом, пока на Бога непохожа. Осторожностьнужна и тут; любовь-дар действительно богоподобна, и чем она жертвенней, тембогоподобнее. Все, что говорят о ней поэты, — правда. Ее терпение, ее сила, ееблаженство, ее милость, ее желание, чтобы другому былохорошо, роднят ее с Божьей любовью. И все же это близость по сходству. Асходство дано нам; оно совсем не обязательно связано с тем трудным и медленнымприближением к Нему, которое заповедано совершать нам самим, как бы многопомощи нам ни оказывали. Любовь-дар прекрасна, потому ее и легко принять заЛюбовь. Тогда мы придадим ей безусловную, ничем не обусловленную ценность, накоторую она права не имеет. Она станет богом, станет бесом — и разрушит нас, азаодно и себя. Все дело в том, что естественная любовь, став богом, не остаетсялюбовью. Ее называют так, но в самом деле — этоусложненная ненависть.

Любовь-нуждаможет быть и назойливой, и жалкой, но богом она не станет. Слишком она мало наБога похожа.

Извсего этого следует, что мы не должны ни творить из любви кумира, ни"разоблачать" любовь. Ошибка писателей прошлого века в том, что дляних были кумирами влюбленность и родственная нежность. Браунинг, Кингсли илиПатмор иногда пишут так, словно влюбленный — это святой. Прозаикипротивопоставляют "миру сему" не Царство Небесное, а дом. Мы живем вовремена, когда отшатнулись в другую сторону. Разоблачители любви призналисентиментальной чушью почти все, что говорили их отцы, и постоянно объясняют,какова истинная подоплека влюбленности. Не будем слушать ни тех, ни других.Высшее не стоит без низшего. Растению нужны и корни, и солнечный свет. Земля,из которой оно растет, чиста, если вы оставите ее в саду, а не потащите написьменный стол. Человеческая любовь может быть дивным подобием любви Божьей.Это много; но дальше идти нельзя. Близость по сходству может и помочь, ипомешать приближению к Богу. Чаще всего, наверное, она просто с Ним не связана.

II. ЛЮБОВЬ КТОМУ, ЧТО НИЖЕ ЧЕЛОВЕКА

Вмоем поколении детей еще поправляли, когда мы говорили, что "любим"ягоды; и многие гордятся, что в английском есть два глагола — "love"и "like", тогда как во французском один — "aimer".Французский не одинок. Да и у нас теперь все чаще говорят про все: "Ilove". Самые педантичные люди то и дело повторяют, что они любяткакую-нибудь еду, игру или работу. И действительно, любовь к людями любовь к тому, что ниже человека, трудно разделить четкой чертой. "Высшее не стоит без низшего", и мы начнем снизу.

Когдамы что-то любим, это значит, что мы получает от этого удовольствие. Давноизвестно, что удовольствия бывают двух видов: те, которые не будутудовольствиями, если их не предварит желание, и те, которые и так хороши.Пример первых — вода, если хочешь пить. Если пить не хочется, вряд ликто-нибудь выпьет стакан воды, разве что по предписанию врача. Пример вторых —неожиданное благоухание; скажем, вы идете утром по дороге, и вдруг до васдонесся запах с поля или из сада. Вы ничего не ждали, не хотели — иудовольствие явилось, как дар. Для ясности я привожу очень простые примеры, вжизни бывает сложнее. Если вам вместо воды дадут кофе или пива, к удовольствиюпервого рода прибавится второе. Кроме того, удовольствие второго рода можетстать удовольствием первого. Для умеренного человека вино — как запах с поля.Для алкоголика, чей вкус и пищеварение давно разрушены, удовольствия вообщенет, есть только недолгое облегчение. Вино скорее даже противно ему, нооставаться трезвым — еще тяжелее. Однако при всех пересечениях и сложностях обатипа очерчены ясно. Назовем их "удовольствием-нуждой" и"удовольствием-оценкой".

Сходствомежду удовольствием-нуждой и любовью-нуждой видно сразу. Но, как помните,любовь-нужду я упорно защищал, так как именно ее многие любовью не считают.Здесь — наоборот: чаще выносят за скобки удовольствие второго рода.Удовольствие-нужда и естественно (а кто этого не похвалит!), и насущно, и неприведет к излишествам, а удовольствие-оценка- этороскошь, прихоть, путь к пороку. У стоиков вы найдете сколько угодно такихрассуждений. Не будем им поддаваться. Человеческий разум склонен заменятьописание оценкой. Он хочет сравнивать не явления, а ценности; все мы читаликритиков, которые не могут похвалить одного поэта, не принизив другого. Здесьэто не нужно. Все гораздо сложнее — мы видели хотя бы, что наслаждениепревращается в нужду именно тогда, когда изменяется к худшему.

Длянас разграничение это важно тем, что здесь, в сфере удовольствия, есть подобиелюбви к людям, о которой мы и будем в основном говорить.

Когдачеловек выпьет в жаркий день стакан воды, он скажет: "Да, мне хотелосьпить". Пьяница, хлопнувший стаканчик, скажет:"Да, мне хотелось выпить!" Но тот, кто услышал утром запах цветов изсада, скажет скорее: "Как хорошо!", а нормальный, не склонный к питьючеловек скажет, отведав прославленного кларета: "Хорошее вино!" Имхорошо сейчас, а тем, первым,- было плохо. Наслаждение — в настоящем времени,нужда — в прошедшем. И вот почему.

Шекспирпоказал нам снедающую похоть, цель которой "сверх разума желанна",но, как только дело сделано, "сверх разума гнусна".В самых невинных и насущных нуждах-удовольствиях есть хоть капелька этого. Дажеесли то, чего мы хотели, не гнусно нам — оно простонам безразлично, его нет. Водопроводный кран и чашка, очень привлекательны,когда вы пришли, наработавшись, с лужайки; через полминуты они вам ни к чему.Запах еды различен до обеда и после. И — простите мне крайность примера —большая буква М на небольшой дверке вызывает восторг, но быстро утрачивает своюпрелесть.

Удовольствие-оценкане таково. В нем есть признание непреходящей ценности. В нем есть отрешенность.Мы хотим не только ради себя, чтобы хорошее вино не испортилось. Даже если мы больны и пить никогда не сможем, нас пугает мысль о том, чтовино прокиснет или попадется человеку, который не оценит его. То же самое сзапахом из сада. Мы не просто наслаждаемся им — мы чувствуем, что он по правуэто заслужил, и совесть укорит нас, если мы ему не порадуемся. Еще сильнее мыогорчимся, узнав, что сад, мимо которого мы когда-то ходили, сменился кинотеатроми гаражами.

Снаучной точки зрения оба рода удовольствий связаны с нашим организмом. Но вудовольствии-нужде эта относительность подчеркнута. К удовольствию-оценке мыощущаем признательность, мы почитаем его. Мы спрашиваем: "Как это выпроходите мимо сада и ничего не чувствуете?" О нужде так не спросишь; хотелосьчеловеку пить — выпил воды, не хотелось — не выпил, его дело.

Удовольствие-нуждапохоже на любовь-нужду. Это понять нетрудно. Любовь-нужда длится не дольшесамой нужды. К счастью, это не значит, что человек становитсянам безразличен. Во-первых, нужда может повторяться, а во-вторых, — иэто важнее — может возникнуть другой род любви, оценочный. Охраняют любовь инравственные начала — верность, признательность, почтение. Однако еслилюбовь-нужда осталась без поддержки и без изменений, она исчезнет, лишь нестанет надобности. Вот почему тысячи матерей не нажалуются на то, что дети ихзабыли, а тысячи покинутых возлюбленных никак не поверят, что "это можетбыть". Нужда-любовь к Богу кончиться не может. Бог нужен нам всегда — и вэтом мире, и в том. Но мы способны решить, что Он нам больше не нужен, "вбеде и бес монахом станет". Нет оснований считатьлицемерной недолговечную набожность тех, кто кинулся к Богу на короткий срокопасности или болезни. Они просто честны. Было плохо — просили помощи. А что жеее так просить?

Удовольствие-оценкапохоже на более сложное чувство, которое описать труднее.

Во-первых,тут совершенно невозможно провести черту между "плотским" и"духовным". Хороший знаток вин проявит, пробуя вино, исосредоточенность, и способность к суждению, и дисциплинированное внимание;музыкант, слушающий музыку, наслаждается и физически. Нет границы междуудовольствием, которое доставит запах, и удовольствием, которое доставляет красивыйвид, или изображение этого вида, или даже описание.

Крометого, как мы уже говорили, в этих удовольствиях есть отрешенность,незаинтересованность. Конечно, это возможно и в сфере удовольствия-нужды, ноиначе: мы отрешаемся от них, жертвуем ими. Сейчас я говорю одругом. В самом примитивном удовольствии-оценке есть неэгоистичное начало —потому мы и радуемся, что сад или луг цветет по-прежнему, а леса в каких-нибудьчужих краях не вырублены. Мы просто любим все это; мы произносим на секунду,как Бог, что это "хорошо весьма".

Итут в игру вступает "высшее не стоит безнизшего". Я чувствовал, что моя классификация неполна — есть не тольколюбовь-нужда и любовь-дар. Есть и третье, не менее важное; его-то ипредвосхищает удовольствие-оценка. Все, о чем я только что говорил, можноиспытывать и к людям. Когда так относятся к женщине, мы зовем это обожанием;когда так относятся к мужчине-восхищением ипреданностью; к Богу-благоговением.

Любовь-нуждавзывает из глубин нашей немощи, любовь-дар дает от полноты, а эта, третьялюбовь славит того, кого любит. По отношению к женщине это будет: "Не могубез тебя жить", "Я защищу тебя" и "Как ты прекрасна!"В этом третьем случае любящий ничего не хочет, он просто дивится чуду, дажеесли оно не для него, и скорее готов утратить возлюбленную, чем согласиться нато, чтобы она вообще не появлялась в его жизни.

Напрактике, слава Богу, все эти три вида соединяются в одном чувстве, поддерживаядруг друга. Наверное, только любовь-нужда встречается в чистом виде, да и то на несколько секунд.

Теперьмы рассмотрим подробней два примера любви к тому, что не есть человек.

Длянекоторых людей, особенно для англичан и русских, очень важно то, что мы зовем"любовью к природе". Это не просто любовь к красоте. Конечно, вприроде много красивого — деревья, и цветы, и животные, но любящийприроду восхиидается не частностями. Не ищет он и "видов",ландшафтов. Уордсворт, полномочный представитель таких людей, прямо писал, чтоот любителя ландшафтов, который "сравнивает с видом вид" иотвлекается "ничтожною игрой цветов и очертании",ускользает душа, дух времени года и самого "места. Конечно, Уордсвортправ. Именно поэтому художник-пейзажист мешает нам на прогулке еще больше, чемботаник.

Тутважен "дух", важно "настроение". Любители природы хотятполучить как можно полнее все, что бы природа, так сказать, ни говорила здесь исейчас. Явная красота, несомненная гармония одних сцен не дороже им, чеммрачность, ужас, уродство или скука других. Даже отсутствию свойств они рады,ведь это еще одно слово, произнесенное их любимицей. Они открыты чему угодно влюбом пейзаже, в любом времени суток. Они хотят впитать это все, окраситься имнасквозь.

ВXIX в. это, как и многое другое, превознесли до небес, в XX в. — разоблачили.Нельзя не согласиться, что, когда Уордсворт начинает философствовать об этом впрозе, он говорит много глупостей. Глупо и никак не доказано, что цветынаслаждаются воздухом, еще глупее считать, что они способны к радости, нопочему-то не способны к страданию. У природы не научишься нравственности.

Аесли и научишься, то не той, которую находил в ней Уордсворт. Проще увидеть вприроде безжалостное соперничество. Многие в наши дни его и видят. Они любятприроду за то, что она, по их мнению, взывает к "темным, кровавымбогам"; их не отвращает, а пленяет, что похоть, голод и сила действуют здесьбез стыда и жалости.

Вообщеже, если вы возьмете природу в наставники, она научит вас тому, что вы решили усвоить,то есть ничему не научит. "Дух" или "душа" природыпредложит вам что угодно — безмерное веселье, невыносимое величие, мрачноеодиночество. На самом же деле природа говорит одно: "Слушай исмотри".

Призывэтот понимают неверно и строят на нем более чем шаткие теологии, пантеологии иантитеологии, но тут природа не виновата. Любящиеприроду, от Уордсворта до поборников "темных богов", берут у нее одно— язык образов. Я имею в виду не только образы зрительные; природа как нельзялучше выражает и радость, и печаль, и невинность, и похоть, и жестокость, ижуть. Свои мысли об этих вещах удобно облекать в предложенныеею образы. А философии и теологии можно учиться у всего на свете, даже уфилософов и теологов.

Когдая говорю "облекать", я совсем не имею в виду метафоры и томуподобное. Дело в другом: многие, в том числе и я, не учились у природыбогословию. Природа не учила меня тому, что есть Всемогущий Бог и Слава Божья.Я поверил в это иначе. Но природа показала мне, что такое "слава", ия не знаю до сих пор, где бы еще я мог это увидеть. Я представлял бы себе"страх Божий" очень грубо и просто, если бы не испытал истинногостраха в горах или в лесу.

Конечно,все это ничуть не доказывает истинности христианства. Христианин учится этому,а поборник темных богов — своему, другому. В том-то и дело. Природа не учит.Истинная философия может иногда использовать то, что дала природа; но урокафилософии природа не даст. Природа не подтвердит никаких философских выкладок;она поможет понять и показать, что они значат.

Ине случайно. Красота тварного мира естественно дает нам, отражая, красотунетварного.

Дает,но в определенной степени и не так просто и прямо, как нам поначалу кажется.Любители темных богов правы: кроме цветов, есть и глисты. Попытайтесь примиритьэти факты или доказать, что примирять их не надо, и вы выйдете за пределы любвик природе, о которой мы сейчас толкуем, в метафизику, теодицею или что-нибудьеще. Ничего плохого тут нет; но это уже не любовь к природе. Не надо искатьпрямого пути от этой любви к познанию Бога. Тропинка начинает петлять почтисразу. Тайна и глубина заповедей Божьих уводит нас в густые заросли. Мы непройдем их; а если и пройдем, то должны спервавернуться из лесов и садов к письменному столу, к Библии, в церковь. Мы должныопуститься на колени, иначе любовь к природе станет обожествлением природы. Аоно приведет нас в лучшем случае если не к темным богам, то ко многимглупостям.

Однакомы не должны уступать обличителям Уордсворта. Природа не может научить нас боговедениюили освятить нас. Но, приближаясь к Богу, мы обязаны постоянно оглядываться нанее. Любовь к ней необходима и полезна, хотя бы для начала. Более того,сохранят ее лишь те, кто на ней не застрял. Иначе и быть не могло. Если онастала богом, она стала бесом, а бесы обещаний не держат. У тех, кто хочет житьэтим чувством, оно умирает. Колридж перестал ощущать природу, и Уордсвортгоревал о том, что красота ее ушла. Молитесь в утреннем саду, не глядя на росуи цветы, не слушая птиц, и всякий раз вас будет поражать свежесть и красота. Ноесли вы нарочно пойдете поражаться, через несколько лет вы ничего не будетечувствовать девять раз из десяти.

Возьмемтеперь любовь к своей стране. Здесь и не нужно растолковывать фразу Ружмона:кто не знает в наш век, что любовь эта становится бесом, когда становитсябогом! Многие склонны думать, что она только бесом и бывает. Но тогда придется зачеркнуть по меньшей мере половину высокой поэзии и великихдеяний. Плач Христа о Иерусалиме звенит любовью ксвоей стране.

Очертимполе действия. Мы не будем вдаваться здесь в тонкости международного права. Когдапатриотизм становится бесом, он, естественно, плодит и множит зло. Ученые людискажут нам, что всякое столкновение наций безнравственно. Этим мы заниматься небудем. Мы просто рассмотрим само чувство и попытаемся разграничить невинную егоформу и бесовскую. Ведь, строго говоря, ни одна из них не воздействует прямо намеждународные дела. Делами этими правят не подданные, а правители. Я пишу дляподданных, а им бесовский патриотизм поможет поступать плохо, здоровыйпатриотизм — помешает. Когда люди дурны, пропаганде легко раздуть бесовскиестрасти; когда добры и нормальны, они могут воспротивиться. Вот почему нам надознать, правильно ли мы любим свою страну.

Амбивалентностьпатриотизма доказывается хотя бы тем, что его воспевали и Честертон, и Киплинг.Если бы он был единым, такие разные люди не могли бы любить его. На самом делеон ничуть не един, разновидностей у него много.

Перваяиз них — любовь к дому; к месту, где мы выросли, или к нескольким местам, гдемы росли; к старым друзьям, знакомым лицам, знакомым видам, запахам и звукам. Всамом широком смысле это будет любовь к Уэллсу, Шотландии, Англии. Толькоиностранцы и политики говорят о Великобритании. Когда Киплинг не любит"моей империи врагов", он просто фальшивит. Какая у него империя? Сэтой любовью к родным местам связана любовь к укладу жизни — к пиву, чаю, камину,безоружным полисменам, купе с отдельным входом и многим другим вещам, кместному говору и — реже — к родному языку. Честертон говорил, что мы не хотимжить под чужим владычеством, как не хотим, чтобы наш дом сгорел,- ведь мы иперечислить не в силах всего, чего мы лишимся.

Япросто не знаю, с какой точки зрения можно осудить это чувство. Семья — перваяступенька на пути, уводящем нас от эгоизма; такой патриотизм — ступенькаследующая, и уводит он нас от эгоизма семьи. Конечно, это еще не милосердие;речь идет о ближних в географическом, а не вхристианском смысле слова. Но не любящий землякасвоего, которого видит, как полюбит человека вообще, которого не видит? Всеестественные чувства, в их числе и это, могут воспрепятствовать духовной любви,но могут и стать ее предтечами, подготовить к ней, укрепить мышцы, которымБожья благодать даст потом лучшую, высшую работу; так девочка нянчит куклу, аженщина — ребенка. Возможно, нам придется пожертвовать этой любовью, вырватьсвой глаз, но если у тебя нет глаза, его не вырвешь. Существо с каким-нибудь"светочувствительным пятном" просто не поймет слов Христа.

Такойпатриотизм, конечно, ничуть не агрессивен. От хочеттолько, чтобы его не трогали. У всякого мало-мальски разумного, наделенноговоображением человека он вызовет добрые чувства к чужеземцам. Могу ли я любитьсвой дом и не понять, что другие люди с таким же правом любят свой? Француз также предан cafe complet, как мы — яичнице с ветчиной; что ж, дай ему Бог, пускайпьет кофе! Мы ничуть не хотим навязать ему наши вкусы. Родные места тем ихороши, что других таких нет.

Втораяразновидность патриотизма — особое отношение к прошлому своей страны. Я имею ввиду прошлое, которое живет в народном сознании, великие деяния предков.Марафон, Ватерлоо. Прошлое это и налагает обязательства и как бы дает гарантию.Мы не вправе изменить высоким образцам; но мы ведь потомки тех, великих, ипотому как-то получается, что мы и не можем образцам изменить.

Эточувство не так безопасно, как первое. Истинная история любой страны кишит постыднейшимифактами. Если мы сочтем, что великие деяния для нее типичны, мы ошибемся истанем легкой добычей для людей, которые любят открывать другим глаза. Когда мыузнаем об истории больше, патриотизм наш рухнет и сменится злым цинизмом или мынарочно откажемся видеть правду. И все же, что ни говори, именно такойпатриотизм помогает многим людям вести себя гораздо лучше в трудную минуту, чемони вели бы себя без него.

Мнекажется, образ прошлого может укрепить нас и при этом не обманывать. Опасенэтот образ ровно в той мере, в какой он подменяет серьезное историческоеисследование. Чтобы он не приносил вреда, его надо принимать как сказание. Яимею в виду не выдумку — многое действительно было; я хочу сказать, чтоподчеркивать надо саму повесть, образы, примеры. Школьник должен смутноощущать, что он слушает или читает сагу. Лучше всего, чтобы это было и не вшколе, не на уроках. Чем меньше мы смешиваем это с наукой, тем меньшеопасность, что он это примет за серьезный анализ или — упаси Господь!- заоправдание нашей политики. Если героическую легенду загримируют под учебник,мальчик волей-неволей привыкнет думать, что "мы" какие-то особенные.Не зная толком биологии, он может решить, что мы каким-то образом унаследовалигероизм. А это приведет его к другой, много худшей разновидности патриотизма.

Третьяразновидность патриотизма-уже не чувство, а вера;твердая, даже грубая вера в то, что твоя страна или твой народ действительнолучше всех. Как-то я сказал старому священнику, исповедовавшему такие взгляды:"Каждый народ считает, что мужчины у него — самые храбрые, женщины -самые красивые". А он совершенно серьезно ответил мне:"Да, но ведь в Англии так и есть!" Конечно, этот ответ не значит, чтоон мерзавец; он просто трогательный старый осел. Нонекоторые ослы больно лягаются. В самой крайней, безумной форме такойпатриотизм становится тем расизмом толпы, который одинаково противен ихристианству, и науке.

Тутмы подходим к четвертой разновидности. Если наша нация настолько лучше всех, необязана ли она всеми править? В XIX в. англичане очень остро ощущали этот долг,"бремя белых". Мы были не то добровольными стражниками, не тодобровольными няньками. Не надо думать, что это — чистое лицемерие. Какое-тодобро мы "диким" делали. Но мир тошнило от наших заверений, что мытолько ради этого добра завели огромную империю. Когда есть это ощущение превосходства,вывести из него можно многое. Можно подчеркивать не долг, а право. Можно считать,что одни народы, совсем уж никуда не годные, необходимо уничтожить, а другие,чуть получше, обязаны служить избранному народу.Конечно, ощущение долга лучше, чем ощущение права. Но ни то, ни другое к добруне приведет. У обоих есть верный признак зла: они перестают быть смешнымитолько тогда, когда станут ужасными. Если бы на свете не было обмана индейцев,уничтожения тасманцев, газовых камер, апартеида, напыщенность такогопатриотизма казалась бы грубым фарсом.

Ивот мы подходим к той черте, за которой бесовский патриотизм, как ему иположено, сжирает сам себя. Честертон, говоря об этом,приводит две строки из Киплинга. По отношению к Киплингу это не совсемсправедливо — тот знал любовь к дому, хотя и был бездомным. Но сами по себе этистроки действительно прекрасный пример: Вот они:

Былабы Англия слаба,
Я бросил бы ее.

Любовьтак в жизни не скажет. Представьте себе мать, которая любитдетей, пока они милы, мужа, который любит жену, пока она красива, жену, котораялюбит мужа, пока он богат и знаменит. Тот, кто любит свою страну, неразлюбит ее в беде и унижении, а пожалеет. Он может считать ее великой иславной, когда она жалка и несчастлива, — бывает такая простительная иллюзия.Но солдат у Киплинга любит ее за величие и славу, за какие-то заслуги, а непросто так. А что, если она потеряет славу и величие? Ответ несложен: онразлюбит ее, покинет тонущий корабль. Тот самый барабанный, трубный, хвастливыйпатриотизм ведет на дорогу предательства. С таким явлением мы столкнемся многораз. Когда естественная любовь становится беззаконной, она не только приносит вред— она перестает быть любовью.

Итак,у патриотизма много обличий. Те, кто хочет отбросить его целиком, не понимают,что встанет (собственно, уже встает) на его место. Еще долго — а может, ивсегда — страны будут жить в опасности. Правители должны как-то готовитьподданных к защите страны. Там, где разрушен патриотизм,придется выдавать любой международный конфликт за чисто этический, за борьбудобра со злом. Это — шаг назад, а не вперед. Конечно, патриотизм недолжен противостоять этике. Хорошему человеку нужно знать, что его страназащищает правое дело; но все же это дело его страны, а не правда вообще. Мнекажется, разница очень важна. Я не стану ханжой и лицемером, защищая свой домот грабителя; но если я скажу, что избил вора исключительно правды ради, а дом тут ни при чем, ханжество мое невозможно будетвынести. Нельзя выдавать Англию за Дон Кихота. Нелепость порождает зло. Еслидело нашей страны — дело Господне, врагов надо просто уничтожить. Да, нельзявыдавать мирские дела за служение Божьей воле.

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры