С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 985-4517

Веселая наукаСкачать


Автор: Ницше Ф.

Верующиеи их потребность в вере.

Наскольконекто нуждается в вере , чтобы преуспевать, в какой мере емунеобходимо иметь нечто “прочное”, что он не хотел бырасшатать, так как держится за него, — это иявляется показателем его силы (или, говоря яснее, его слабости). Ещеи сегодня, как нам кажется, большинство обитателей старой Европынуждается в христианстве: оттого оно все еще находит веру. Ибо таковуж человек: можно было бы тысячекратно опровергнуть перед ним любойдогмат веры, — но если бы он нуждался в нем, он все сноваи снова считал бы его “истинным” — согласно томузнаменитому “доказательству силы”, о котором говоритБиблия. В метафизике нуждаются еще некоторые; но и то буйное желаниедостоверности, которое нынче на научно-позитивистский ладразряжается в широких массах, желание знать что-либо наверняка(причем, вследствие горячности желания, смотрят на это с легкостью исквозь пальцы, как на гарантию самой прочности) — и онооказывается все еще поиском поддержки, опоры, короче, тем инстинктомслабости, который если и не создает, то консервирует религии,метафизики, убеждения всякого рода. В действительности над всемиэтими позитивистскими системами чадит дым известногопессимистического помрачения, какая-то усталость, фатализм,разочарование, страх перед новым разочарование — иливыставляемая напоказ злоба, дурное настроение, анархизм негодования ивсякого рода симптомы или маскарады расслабленности. Даже тазапальчивость, с которой наши смышленнейшие современники забиваются вжалкие углы и щели, например в патриотщину (так именую я то, что воФранции называют chauvinisme, а в Германии deutsch), или вэстетические подпольные исповедания по типу парижского naturalisme(извлекающего из природы и оголяющего только ту часть,которая одновременно вызывает чувство гадливости и удивления, —эту часть нынче охотно именуют la verite vraie), или в нигилизмпетербургского образца (т. е. в веру в неверие, вплотьдо мученичества за нее), — даже эта запальчивостьсвидетельствует прежде всего о потребности в вере, вподдержке, в хребте, в опоре… Вера всегда больше всегожаждется, упорнее всего взыскуется там, де недостает воли: ибо воля,как аффект повеления, и есть решительный признак самообладания исилы. Это значит: чем меньше умеет некто повелевать, тем назойливеевлечется он к тому, кто повелевает, и повелевает строго, —к Богу, монарху, званию, врачу, духовнику, догме, партийной совести.Из чего, пожалуй, следовало бы вывести, что причина возникновения ивнезапное распространение обеих мировых религий, буддизма ихристианства, заключались главным образом в чудовищном заболеванииволи. И так оно и было на самом деле: обе религии обнаружилинекое влекомое больной волею в абсурд, доходящее до отчаяниястремление к “ты должен”, обе религии были учителямифанатизма в периоды расслабления воли и обернулись для неисчислимогомножества людей взысканием опоры, новой возможности, смакованиемсамого взыскания. Фанатизм и есть та самая единственная “силаволи”, к которой могут быть приведены слабые и неуверенные,некоего рода гипнотизирование всей чувственно-интеллектуальнойсистемы в угоду изобильному питанию (гипертрофии) одной-единственнойточки зрения и чувства, которая отныне начинает доминировать, —христианин называет ее своей верой. Всюду, где человекприходит к основополагающему убеждению, что им должны повелевать, он становится “верующим”; можно было бы,напротив, вообразить себе некую радость и силу самоопределения, некуюсвободу воли, при которой ум расстается со всякой верой, совсяким желанием достоверности, полагаясь на свою выучку и умениедержаться на тонких канатах и возможностях и даже танцевать еще надпропастями. Такой ум был бы свободным умом par excellence.

348

Опроисхождении ученых.

Ученыйвырастает в Европе из всякого рода сословий и в условиях общества,словно некое растение, не нуждающееся ни в какой специфической почве;оттого, по сути дела и непроизвольно, он принадлежит к носителямдемократической идеи. Но это происхождение выдает себя. Еслиобладаешь несколько обостренным зрением, чтобы уличать и накрывать споличным в ученой книге, в научном трактате интеллектуальнуюидиосинкразию ученого — каждый ученый имеет таковую, —то почти всегда обнаружишь за нею “предысторию” ученого,его семью, особливо же семейные занятия и профессиональные уклоны.Где чувство выражается в словах: “теперь это доказано, теперь яс этим покончил”, там по обыкновению в крови и инстинктахученого присутствует предок, который и одобряет со своей точки зрения“проделанную работу”, - вера в доказательство есть толькосимптом того, что в каком-либо трудолюбивом роду исстарирассматривалось как “хорошая работа”. Пример: сыновьярегистраторов и канцелярских писарей всякого рода, главная задачакоторых всегда состояла в том, чтобы приводить в порядокразнообразный материал, распределять его по ящикам, вообщесхематизировать, в случае если они делаются учеными, обнаруживаютпредрасположенность к тому, чтобы считать какую-нибудь проблему почтирешенной, раз им удалось ее схематизировать. Есть философы, которые,по существу, суть только схематические головы — у нихформальный навык отцовского ремесла стал внутренним содержанием.Талант к классификациям, к таблицам категорий выдает кое-что; нельзябезнаказанно быть чадом своих родителей. Сын адвоката должен будет ив качестве исследователя быть адвокатом: он старается в первом заходеоказаться правым (recht behalten), а во втором, пожалуй, быть правым(recht haben). Сыновей протестантских священников и школьных учителейузнают по наивной уверенности, с которою они, будучи учеными, считаютсвое дело уже доказанным, если только оно изложено ими от сердца и степлотою: они основательно привыкли к тому, что им верят, — у их отцов это было “ремеслом”! Еврей, напротив,сообразно кругу занятий и прошлому своего народа как раз меньше всегопривык к тому, чтобы ему верили: взгляните с этой точки зрения наеврейских ученых — они все возлагают большие надежды на логику,стало быть, на принуждение к согласию посредством доводов;они знают, что с нею они должны победить даже там, где против нихналицо расовая и классовая ненависть, где им неохотно верят. Ведь нетничего демократичнее логики: для нее все на одно лицо, и даже кривыеносы она принимает за прямые. (Говоря между делом: Европа обязана немалой благодарностью евреям как раз по части логизирования и болеечистоплотных привычек головы; прежде всего немцы, этаприскорбно deraisonnable раса, которой и сегодня все еще не мешало бы“задать головомойку”. Повсюду, где евреям довелосьоказать влияние, они научили тоньше различать, острее делать выводы,яснее и аккуратнее писать: их задачей всегда было привести народ “кraison”.)

349

Ещераз происхождение ученых.

Хотетьсохранить самого себя есть выражение бедственного состояния, некоегоограничения основного импульса собственной жизни, восходящего красширению власти и в этом волении довольно частоподвергающего сомнению чувство самосохранения и жертвующего им. Пустьсочтут это за симптом, когда отдельные философы, как, например,чахоточный Спиноза, усматривали, должны были усматривать решающеезначение именно в так называемом импульсе самосохранения: это былилюди, находившиеся как раз в бедственном состоянии. Что нашесовременное естествознание столь основательно спуталось соспинозовской догмой (вконец и грубее всего в дарвинизме с егонепостижимо односторонним учением о “борьбе засуществование”) — это коренится, по-видимому, впроисхождении большинства естествоиспытателей: они принадлежат в этомотношении к “народу”, их предки были бедными инезначительными людьми, которые слишком хорошо и сблизи знали тяготыхлеба насущного. От всего английского дарвинизма отдает как быудушливой атмосферой английского перенаселения, как бы мелколюднымзапахом нужды и тесноты… Но в качестве естествоиспытателянужно было выйти из своего человеческого закутка — а в природецарит не бедственное состояние, но изобилие,расточительность, доходящая даже до абсурда. Борьба за существованиеесть лишь исключение, временное ограничение воли к жизни;великая и малая борьба идет всегда за перевес, за рост ираспределение, за власть, сообразно воле к власти, которая и есть какраз воля к жизни.

350

Кчести homines religiosi.

Вполнеочевидно, что борьба против церкви является между прочим — ибоона означает многое — и борьбой более пошлых, довольных,доверчивых, поверхностных натур против господства более сложных,более глубоких, более созерцательных, стало быть, против более злых иподозрительных людей, которые сочетали длительное подозрениеотносительно ценности существования с размышлениями о собственнойсвоей ценности: общий инстинкт народа, его чувственная веселость, его“доброе сердце” восстали против них. Вся римская церковьпокоится на южном недоверии к при роде человека, которое Северомискони понималось фальшиво: с таким недоверием получил европейский Югнаследство глубокого Востока, доисторической, таинственной Азии и ееконтемпляций. Уже протестантизм есть народный бунт в пользупростодушных, чистосердечных, поверхностных натур (Север всегда былболее добродушным и более плоским, чем Юг); но только французскаяреволюция окончательно и торжественно вложила скипетр в руки “доброгочеловека” (овцы. Осла, гуся и всего, что неизлечимо плоско ивизгливо созрело для сумасшедшего дома “современных идей”).

351

Кчести священнических натур.

Я думаю,что от того, что разумеет под мудростью народ (а кто нынче не“народ”?), — от той умной коровьейбезмятежности, той набожности и пасторской кротости, которая лежит налугу и серьезно и жующе взирает на жизнь, — именноот этого философы чувствовали себя наиболее отстоящими, вероятно,потому, что были для этого недостаточно “народом”,недостаточно сельскими пасторами. И, конечно, они позже всехпримирятся с мыслью, что народ мог бы понять кое-что из того,что как нельзя дальше отстоит от него, — великую страсть познающего, который постоянно живет, должен жить в грозовомоблаке высочайших проблем и тягчайших ответственностей (стало быть,отнюдь не созерцательно, извне, равнодушно, надежно, объективно…).Народ чтит совершенно иной сорт человека, когда со своей сторонысоставляет себе идеал “мудреца”, и тысячекратно в этомправ, осыпая лучшими словами и почестями как раз этого сорта людей:кроткие, серьезно-глуповатые и непорочные священнические натуры и всеим родственные — им воздается хвала в народном благоговенииперед мудростью. И кому же еще следовало бы народу быть болееблагодарным, как не этим людям, которые принадлежат к нему и из неговыходят, но в качестве посвященных, избранных, принесенных вжертву ради его блага — сами они верят в то, что былипринесены в жертву Богу, — перед которыми он можетбезнаказанно изливать свое сердце, с помощью которых можетизбавляться от своих тайн, своих забот и сквернот (ибочеловек, который “доверяется”, освобождается от самогосебя, а тот, кто “исповедался”, забывает). Здесьраспоряжается великая нужда: и для душевных нечистот потребны сточныеканавы и чистая, очистительная вода в них, потребны стремительныепотоки любви и сильные, смиренные, чистые сердца, которыесамоотверженно готовят себя к подобной службе необщественногопопечения о здоровье, — ибо это есть жертва,священник есть и остается человеческой жертвой… Народвоспринимает таких принесенных в жертву, притихших, серьезных людей“веры” как мудрых, т. е. ставших знающими,как “надежных” в сравнении с собственной егоненадежностью: кто бы мог лишить его слова и этого благоговения? —Но — что справедливо и в обратном порядке — средифилософов также и священник считается еще “народом”, а не “знающим”. Прежде всего потому, что и сами они не верятв “знающих”, и уже от этой веры и этого суеверия на нихсамих несет “народом”. Скромность изобрела вГреции слово “философ” и уступила комедиантам умароскошную спесь называть себя мудрыми — скромность такихстрашилищ гордости и самообладания, как Пифагор, как Платон…

352

Насколькоеще можно обойтись без морали.

Обнаженныйчеловек вообще постыдное зрелище — я говорю о нас, европейцах(а никак не о европеянках!). Допустим, что какое-то веселое обществоза обеденным столом вдруг увидело бы себя раздетым догола коварнойвыходкой какого-нибудь волшебника; я полагаю, что исчезло бы нетолько веселье и самый сильный аппетит, — по-видимому, мы,европейцы, вовсе не можем обойтись без того маскарада, которыйназывается одеждой. Не должно ли иметь столь же прочные основания иодеяние “моральных людей”, их закутывание в моральныеформулы и правила приличия, вся благонамеренная подтасовка нашихпоступков под понятия “долг”, “добродетель”,“чувство солидарности”, “порядочность”,“самоотверженность”? Не то чтобы я думал, что здесьмаскируется в нас какая-то человеческая злоба и низость, короче,скверный дикий зверь; напротив, моя мысль в том, что мы именно вкачестве ручных зверей являем собою постыдное зрелище инуждаемся в моральном одеянии, — что “внутренний мирчеловека” в Европе давно уже не в такой степени скверен, чтобы“выставляться напоказ” (чтобы тем самым быть прекрасным). — Европеец одевается в мораль, так как он сталбольным, немощным, увечным зверем, имеющим все основания быть“ручным”, так как он — почти уродец, нечтонедоделанное, слабое, неуклюжее… Не ужас, внушаемый хищнымзверем, находит моральное одеяние необходимым, но стадное животное сосвоей глубокой посредственностью, боязнью и скукой от самого себя.Мораль наряжает европейца — сознаемся в этом! —во что-то более благородное, более значительное, более импозантное, в“божественное”…

353

Опроисхождении религий.

Действительноеизобретение основателей религии сводится, во-первых, к тому, чтобыустановить определенный образ жизни и нравственный обиход,действующий как disciplina voluntatis и в то же время отгоняющийскуку; во-вторых, дать интерпретацию этой жизни, благодарякоторой она предстает в свете высшей ценности и становится отныненеким благом, за которое борются, а при случае и отдают жизнь. Поправде, из этих двух изобретений второе более существенно: первое —образ жизни — обыкновенно уже имеется, но наряду с другимиобразами жизни и без какого-либо осознания присущей ему ценности.Значимость, оригинальность основателя религии обнаруживается, какправило, в том, что он видит этот образ жизни, избирает его, впервые угадывает, во что его можно употребить, как егоможно интерпретировать. Иисус (или Павел), к примеру, столкнулся сжизнью простолюдья в римской провинции, скромной, добродетельной,угнетенной жизнью: он истолковал ее, он вложил в нее высший смысл иценность — и тем самым мужество презирать всякий прочий образжизни, — тихий гернгутерский фанатизм, тайную катакомбнуюсамонадеянность, которая все росла и росла, покуда не ощутила себяготовой к тому, чтобы “победить мир” (т. е. Рим иболее высокие сословия во всей Империи). Равным образом Буддастолкнулся с тем типом людей, причем рассеянным по всем сословиям иобщественным ступеням его народа, которые из косности были добрыми иблагосклонными (прежде всего незлобивыми), которые все из той жекосности жили воздержанной и почти непритязательной жизнью; он понял,с какой неизбежностью и vis inerrtiae должен был подобный тип людейвкатиться в веру, обещающую предотвратить возвращение земнойюдоли (т. е. труда, делания вообще), — это“понимание” и было его гением. Для основателя религиихарактерна психологическая непогрешимость в знании определенногосреднего типа душ, которые и сами не опознали еще своейпринадлежности друг другу. Он и собирает их воедино; основаниерелигии лишь постольку оказывается всегда долгим праздникомопознавания.

354

О“гении рода”.

Проблемасознания (вернее, самосознания) лишь тогда встает перед нами, когдамы начинаем понимать, насколько мы могли бы обойтись без него: кэтому началу понимания приводят нас теперь физиология и естественнаяистория животных (той и другой, стало быть, понадобились двастолетия, чтобы настигнуть опережающее подозрение Лейбница ).Действительно, мы могли бы думать, чувствовать, хотеть, вспоминать,равным образом могли бы мы “действовать” во всяком смыслеслова, и, однако, всему этому не было бы никакой нужды “включитьсяв наше сознание” (говоря образно). Жизнь была бы вполневозможна и без того, чтобы видеть себя как бы в зеркале; впрочем, ещеи теперь преобладающая часть этой жизни протекает в нас фактическибез этого отражения, — и притом мыслящей, чувствующей,волящей жизни, сколь бы обидно ни звучало это для какого-нибудь болеестарого философа. К чему вообще сознание, раз оно по существуизлишне? — Что ж, мне кажется — еслисоизволят выслушать мой ответ на этот вопрос и заключающуюся в немнеобузданную, возможно, догадку, — что утонченность и силасоздания всегда находятся в прямой связи со способностью общения человека (или животного), а способность общения, в свою очередь,связана с потребностью в общении; при этом последнеепонимается отнюдь не в том смысле, что отдельный человек, искусный вобщении и разъяснении своих потребностей, непременно должен был быбольше всех обращаться со своими потребностями к другим людям. Но вотношении целый рас и цепи поколений дело, по-видимому, обстоитименно так. Там, где потребность , нужда долгое времяпринуждала людей к общению, к быстрому и тонкому взаимопониманию,там, в конечном счете, всегда наличествует избыток этой силы иискусства общения, словно бы некое состояние, которое постепеннонакопилось и теперь ждет наследника, смогшего бы его промотать (такназываемые художники суть эти наследники, равным образом ораторы,проповедники, писатели: люди, замыкающие долгую цепь, “запоздалыеотпрыски” в лучшем значении слова и, как было сказано, моты по самому своему существу). Допустив, что это наблюдение верно, явправе перейти к догадке, что сознание вообще развивалось толькопод давлением потребности в общении, — что оно ссамого начала было необходимо и полезно лишь в отношениях междулюдьми (в особенности между повелевающим и повинующимся) и что саморазвитие его находилось в прямой зависимости от степени этойполезности. Сознание есть, по существу, лишь коммутатор междучеловеком и человеком — лишь в качестве такового должно былооно развиваться: отшельническим и хищным натурам оно было бы ни кчему. То, что наши поступки, мысли, чувства, движения сами вошли всознание — по крайней мере, частично, — былоследствием “нужды”, страшно долгое время господствовавшейнад человеком: он нуждался, будучи рискованным животным, впомощи, защите, он нуждался в себе подобном, он должен былвыражать свою нужду, уметь толком объясняться, — и длявсего этого ему необходимо было прежде всего “сознавать”,стало быть “знать”, чего ему недостает, “знать”,каково у него на душе, “знать”, что он думает. Ибо,говоря снова: человек, как всякая живая тварь, постоянно мыслит, ноне знает этого; осознаваемое мышление есть лишь самомалейшаячасть всего процесса, скажем так: самая поверхностная, самая сквернаячасть, — ибо одно только это сознательное мышление ипротекает в словах, т. е. в знаках общения, которыми ивозвещается начало сознания. Короче говоря, развитие языка и развитиесознания (не разума, а только самоосознания разума) идут рукаоб руку. Следует добавить к этому, что не только язык служит мостоммежду одним человеком и другим, но и всякий вообще взгляд, нажим,жест; сознательность наших чувственных впечатлений в нас самих, сила,позволяющая фиксировать их и как бы помещать их вовне, возрасталапропорционально росту необходимости передавать их другим посредством знаков. Изобретающий знаки человек есть одновременно всеболее остро сознающий себя человек; лишь в качестве социальногоживотного научился он сознавать себя — он и теперь делает ещеэто, он делает это все больше и больше. — Моя мысль, каквидите, сводится к тому, что сознание, собственно, не принадлежит киндивидуальному существованию человека, скорее, оно принадлежит ктому, что есть в нем родового и стадного; оно, как и следует отсюда,достигает утонченного развития лишь в связи с родовой и стаднойполезностью, и, стало быть, каждый из нас, при всем желании вмаксимальной степени понять себя индивидуально, “узнатьсамого себя”, всегда будет сознавать только неиндивидуальное всебе, свой “средний уровень”, - сама наша мысль своейсознательностью — повелевающим в ней “гением рода”— постоянно как бы набирает большинство голосов (majorisiert) и переводится обратно в стадные перспективы. Нетникакого сомнения, все наши поступки, в сущности, неповторимоличностны, уникальны, безгранично-индивидуальны; но стоит лишь намперенести их в сознание, как они уже не выглядят таковыми… Это и есть доподлинный феноменализм и перспективизм, как я егопонимаю: природа животного сознания влечет за собою то, чтомир, который мы в силах осознать, есть только мир поверхностей изнаков, обобщенный, опошленный мир, — что все осознаваемоеуже тем самым делается плоским, мелким, относительно глупым,общим, знаком, стадным сигналом — что с каждым актом осознаниясвязана большая и основательная порча, извращение, обмеление иобобщение. В конце концов растущее сознание есть опасность, и тот,кто живет среди наиболее сознательных европейцев, знает даже, что этоболезнь. Вы догадываетесь, мне здесь нет никакого дела допротивоположности между субъектом и объектом: это различение япредоставляю теоретикам познания, которые запутались в сетяхграмматики (народной метафизики). Это вовсе и не противоположностьмежду “вещью в себе” и явлением: ибо мы “познаем”далеко не столь основательно, чтобы быть вправе на такие деления. У нас ведь нет никакого органа для познания, для “истины”:мы “знаем” (или верим, или воображаем) ровно столько,сколько может быть полезно в интересах людского стада,рода, — и даже то, что называется здесь “полезностью”,есть в конце концов тоже лишь вера, лишь воображение и, возможно, какраз та самая роковая глупость, от которой мы однажды погибнем.

355

Происхождениенашего понятия “познание”.

Я беру этообъяснение с улицы; я слышал, как кто-то из народа говорил: “Онменя опознал”, - я спросил себя при этом: что, собственно,понимает народ под познанием? Чего он хочет, когда он хочет“познания”? Ничего иного, кроме того, чтобы свести нечточужое к чему-то знакомому. А мы, философы, — развемы понимаем под познанием нечто большее? Знакомое —значит: все, к чему мы привыкли, так что и не удивляемся большеэтому, — наша повседневность, какое-нибудь правило, вкотором мы застреваем, все и вся, в чем мы чувствуем себя как дома, —как? разве наша потребность в познании не есть именно эта потребностьв знакомом? воля — среди всего чужого, непривычного,сомнительного обнаружить нечто такое, что не беспокоит нас больше? Недолжно ли это быть источником страха — то, что велитнам познавать? Не должно ли ликование познающего быть ликованием какраз по случаю вновь обретенного чувства уверенности? Этот философвоображал, что он “познал” мир, когда свел его к “идее”:ах, разве это случилось не потому, что ему была так знакома, такпривычна “идея”? что он так мало уже страшился “идеи”? —О, это довольство познающих! по нему пусть и судят об их принципах ирешениях мировой загадки! Если они вновь найдут в вещах, под вещами,за вещами нечто такое, что нам, к сожалению, весьма знакомо, напримернашу таблицу умножения, или нашу логику, или нашу волю и влечение, —радости их нет конца! Ибо “то, что опознано, —познано” — в этом они единодушны. Даже наиболееосторожные среди них полагают, что, по крайней мере, знакомое легчепознать, чем чужое; к примеру, метьодически предписываетсяисходить из “внутреннего мира”, из “фактовсознания”, так как они представляют более знакомый нам мир! Заблуждение заблуждений! Знакомое есть привычное, а привычное труднеевсего “познавать”, т. е. видеть в нем проблему,т. е. видеть его чужим, отдаленным, “вне нас самих”…Великая уверенность естественных наук по сравнению с психологией икритикой основ сознания — неестественными науками, какпочти что можно было бы сказать, — покоится именно на том,что они берут чужое как объект: между тем желание принимать за объект вообще нечужое есть едва ли не полноепротиворечий и бессмысленное занятие…

356

Вкакой мере Европа будет делаться “более художественной”.

Еще исегодня — в наше переходное время, когда столь многое перестаетносить принудительный характер, — забота о жизнипринуждает почти все мужское население Европы к некой определеннойроли, к так называемой профессии; некоторым оставляется приэтом свобода, призрачная свобода, самим выбирать эту роль,большинству же она навязывается. Результат достаточно странен: почтивсе европейцы в пожилом возрасте путают себя со своими ролями, онисами оказываются жертвами собственной “хорошей игры”,сами забывают, как много случая, каприза, произвола распоряжалосьими, когда решался вопрос их “профессии”, - и какоемножество иных ролей смогли бы они, пожалуй, сыграть: ибонынче уже слишком поздно! При более глубоком рассмотрении на деле изроли получился характер, из искусства — натура. Быливремена, когда с категорической уверенностью, даже с благочестиемверили в свое предназначение именно к этому вот занятию, к этому вотзаработку и просто не желали признавать здесь случайностей, роли,произвола; сословия, гильдии, наследственные привилегии ремесла былив состоянии с помощью этой веры воздвигнуть ту громаду широкихобщественных башен, которые отличают Средние века и за которыми, вовсяком случае, остается признать одно: способность к долговечности (адолговечность на земле есть ценность первого ранга!). Но бывают иобратные времена, собственно демократические, когда все больше ибольше отучаются от этой веры и когда на передний план выступаетнекая лихая вера и противоположная точка зрения: та вера афинян,которая впервые замечается в эпоху Перикла, та нынешняя вераамериканцев, которая все больше хочет сделаться верою и европейцев:когда каждый убежден, что способен почти на все, дорос почтидо всякой роли, когда каждый испытывает себя, импровизирует,снова испытывает, испытывает с удовольствием, когда прекращаетсявсякая природа и начинается искусство… Греки, впервыепринявшие эту веру в роли — артистическую веру, еслиугодно, — шаг за шагом подверглись, как известно,диковинному и не во всех отношениях достойному подражанияпревращению: они на деле стали актерами; в качестве таковыхони очаровали, завоевали весь мир — и, наконец, даже“завоевательницу мира” (ибо Graeculus histrio победилРим, а не — как по обыкновению говорят невинные люди —греческая культура…). Но чего я боюсь, что уже сегоднястановится осязательным, если есть охота осязать это, так это того,что мы, современные люди, вполне уже стоим на том же пути; и всякийраз, когда человек начинает обнаруживать, в какой мере он играет рольи в какой мере он может быть актером, он становится актером… Тем самым всходит новая флора и фауна людей, которыене смогли бы вырасти в более прочные, более ограниченные времена —или пребывали бы “внизу”, под гнетом и подозрением вбесчестии, — тем самым наступают всякий раз интереснейшиеи сумасброднейшие периоды истории, когда “актеры”,всякого рода актеры оказываются доподлинными господами.Именно здесь все глубже ущемляется и, наконец, становится невозможнойиная порода людей, прежде всего великие “строители”;строительная сила теперь парализована; исчезает мужество замышлятьдальнебойные планы; дает о себе знать недостаток в организаторскомгении: кто рискнет еще нынче на такие предприятия, завершение которыхисчислялось бы тысячелетиями? Вымирает та старая вера,опираясь на которую человек мог бы рассчитывать, обещать,предупреждать будущее в планах, приносить его в жертву своемуплану, — вера в то, что человек лишь постольку имеетценность и смысл, поскольку он оказывается камнем в каком-либовеликом строении; для чего он и должен прежде всего бытьтвердым, должен быть “камнем”… Преждевсего не — актером! Короче говоря — ах, это достаточнодолго будут еще замалчивать! — если что впредь не будетбольше строиться, не может больше строиться, так это —общество в старом смысле слова: для постройки этого здания недостаетуже всего, прежде всего материала. Все мы уже не представляемматериала для общества: вот истина, которая вполне своевременна!Мне нет дела до того, что временами еще самый близорукий, возможно,честнейший, но во всяком случае скандальнейший тип человека, из нынесуществующих, наши господа социалисты, верят в почти противоположное,надеются, грезят, прежде всего кричат и пишут: их программный лозунг“свободное общество” читают уже на всех столах и стенах.Свободное общество? Да! Да! Но знаете ли вы, господа, из чего егостроят? Из деревянного железа! Из прославленного деревянного железа!И даже еще не деревянного…

357

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры